Я пересоберу ваш мир - Натали Карамель Страница 11

— Выпей. Это глюкоза. Просто сладкая водичка.

Я послушно выпила. Стало чуть теплее внутри.

Гром сидел у стены.

Огромный, как гора, он сжался в комок и смотрел в одну точку. Прямо перед собой. Пустыми глазами. Я видела, как его кулаки сжимаются и разжимаются, сжимаются и разжимаются. Он не плакал. Он просто сидел и смотрел.

Я сидела на коленях у Z-134.

Он держал меня бережно, почти не дыша. Иногда его рука гладила меня по голове — механически, будто он не замечал, что делает. Он смотрел куда-то в стену, и я не знала, о чём он думает.

Потом рядом с нами кто-то сел.

Я подняла голову и увидела X-152.

Тот самый старый учёный, который иногда приносил мне леденцы в прозрачных обёртках. Он был бледный, измождённый, с красными глазами. Но когда он посмотрел на меня, в его взгляде мелькнуло что-то тёплое.

— Здравствуй, маленькая, — сказал он тихо.

Я не ответила.

Он сел рядом с Z-134, так близко, что я оказалась между ними. Два старика, два учёных, которые когда-то знали моих родителей. Они оба молчали, но я чувствовала их тепло.

X-152 полез в карман и достал леденец. Тот самый, в прозрачной обёртке. Протянул мне.

— Я держу их всегда, — сказал он. — Привычка.

Я взяла леденец. Посмотрела на него. Красный, прозрачный, красивый.

— Я не хочу сладкого, — сказала я.

Он кивнул, будто ожидал этого.

— Тогда сохрани. На потом.

Я сунула леденец в карман комбинезона. Он грел ногу сквозь ткань.

Сидела между ними и ничего не чувствовала.

Я пыталась вспомнить мамино лицо. Не последнее, в красном свете, а обычное — когда она смеялась, когда ругала меня за разбросанные игрушки, когда заплетала мне косички. Но почему-то вспоминалось только последнее. Только её глаза в щёлку шкафа и слова: «Я люблю тебя».

Папа. Как он сажал меня на колени и показывал схемы. Мне всегда казалось, что они недорисованные какие-то, но мне так нравилось сидеть у него на руках и слушать, как он говорит, поэтому я очень терпела, не взять карандаш и пририсовать нужную детальку. Голос у него был низкий, спокойный. Безопасный.

Теперь этот голос замолчал навсегда.

Я зажмурилась.

Я сижу и дышу, а они — нет.

Вдруг подумала о Линде.

Она осталась там. В шкафу. Одна. В темноте.

Глупо, конечно, думать о кукле, когда погибли сотни людей. Но Линда была моей. Мама сшила её своими руками. Каждый стежок, каждая пуговица — это мамино тепло.

А теперь Линда лежит там, где никогда не включат свет.

Я сжалась в комок.

Прости, Линда. Я не смогла тебя взять.

В груди защипало. Впервые за долгое время — слёзы. Я закусила губу, чтобы не разреветься при всех.

Внутри было пусто. Совсем пусто. Как в шкафу на третий день, когда кончились печенье и слёзы.

Я думала.

Если бы я была умнее. Если бы я слушала папу.

Он часто говорил мне: «Учись, Z-180. Ты должна знать, как работают механизмы, как устроена станция, как чинить фильтры. Это важно».

А я не слушала. Я убегала играть в коридоры, пряталась в нишах, строила домики из ящиков. Мама смеялась: «Она ещё маленькая, успеет научиться». Папа качал головой, но не настаивал.

Я была единственным ребёнком на станции. Последним. Мне всё прощали.

И вот теперь.

Если бы я училась. Если бы я знала, как работает реактор, как чинить двери, как управлять кораблями. Я бы придумала, как спасти их. Я бы вылезла из шкафа раньше, побежала бы к маме, утащила бы её в безопасное место. Я бы помогла папе закрыть щиты. Я бы...