Лотос и роза - Марья Зеленая Страница 118

Поднявшись, она прошла за ширму. Умывалась, стараясь не вспоминать, как вчера в этой лохани мылся он. Плеск воды, смутный силуэт, просвечивающий сквозь полупрозрачную бумагу. Она пыталась не смотреть, но все же не могла удержаться, чтобы украдкой не взглянуть раз-другой…

Вспомнила, как Лян вчера вышел из-за ширмы — смущенно, не глядя на нее. Что-то буркнул и исчез. Вернулся почти через час. Лег на свой кан, не сказав ни слова.

Они так и лежали, каждый у своей стены, пока не пришел сон.

Завтрак уже стоял на столе — горячий рис, жареные лепешки с луком. Лян купил, пока она спала.

Он ел, не отрывая взгляда от своей пиалы. Виктория отламывала кусочки лепешки, запивала чаем. Скованность висела в воздухе, как дым, которому некуда выветриться.

— Небо сегодня чистое, — сказал он наконец, покосившись в окно. — Это хорошо. Когда с утра белесое, к вечеру жди дождя.

— Хорошо, что чистое, — отозвалась Виктория. И подумала:три дня. Всего три дня.

— По утрам в низинах туман. Иногда стоит до полудня. Держитесь ближе — в тумане легко потерять друг друга.

— Постараюсь не потеряться.

Он поднял глаза — на секунду, которую она почему-то успела почувствовать — и снова опустил взгляд.

— Патрули и дезертиры — главное, чего стоит остерегаться. Дезертиры хуже. У патрулей хотя бы есть приказы. У этих ничего, кроме голода.

— Понятно.

— Еще — змеи. Выползают на камни греться. Смотрите под ноги, особенно в скалах и у воды.

Виктория кивнула. Потянулась за пиалой — и ее пальцы оказались в дюйме от его руки, лежавшей на столе. Она взяла пиалу. Отпила.

— Что-то еще?

— Кабаны. Но они стараются избегать людей. Только если с поросятами — тогда опасны. Но мы их услышим заранее.

— А волки?

— Были когда-то. Сейчас редко. Война распугала все живое.

Снаружи светлело — небо синее, чистое, без единого облака. Виктория смотрела в окно и думала о том, что три дня — это очень мало. И очень много. И что она не знает, чего хочет больше: чтобы дорога кончилась — или чтобы никогда не кончалась.

Луч солнца пробился сквозь бумажную ставню, и Виктория вдруг увидела то, чего прежде не замечала. Лоб Ляна, раньше гладко выбритый, теперь покрывала щетина.

Он перехватил ее взгляд. Пояснил:

— Тайпины не бреют головы.

Виктория кивнула. Опустила взор в пиалу.

«Он возвращается, — подумала она. — Каждый день становится на шаг ближе к тому, кем был до всего этого. До Шанхая. До меня».

Он доведет ее до Нанкина и уйдет. К своим людям, по своим делам. А она останется в чужом городе, с чужими женщинами, которые говорят на незнакомом языке.

«Там вы будете в безопасности», — сказал он.

Она верила. Но от этого почему-то не становилось легче.

— Готовы? — спросил Лян, вставая.

Виктория допила чай. Поставила пиалу на столик.

— Да.

Поднялась, надела шляпу, взяла узелок. Они вышли из комнаты.

Солнце уже поднялось, золотистые блики играли на черепице. Чжэньцзян просыпался: торговцы открывали лавки, где-то скрипела тележка, со стороны рынка тянуло жареным луком. Дети гнали гусей через улицу, те недовольно шипели и норовили ущипнуть.

За городскими воротами у Виктории перехватило дыхание: до самого горизонта простиралось море ярко-желтых цветов. Зеленые холмы поднимались из золотого марева словно диковинные острова. Воздух, напоенный медовым ароматом, гудел от жужжания пчел.