Ведьма для изумрудного дракона - Лана Бель Страница 119

— Астур, — произнес он негромко.

И в одном слове звучало больше силы, чем в любом крике.

Астур мгновенно стушевался, но все равно светился от восторга, но потом заметил за ее спиной Ра’карна и всю веселость, как рукой сняло.

К ним подошел второй дракон — высокий, с волосами, отливающими рыжиной. Его взгляд сразу остановился на Ра’карне — внимательный, оценивающий, холодно-профессиональный.

— Как командир? — коротко спросил он, кивнув в сторону дракона.

Лили повернулась вслед за его взглядом.

И снова увидела то, что старалась не замечать. Изломанные крылья. Тяжелое дыхание. Кровь, стекающую по чешуе.

— Почему он не превращается? — спросила она, и голос предательски дрогнул.

Она даже не заметила, как сильнее прижала к себе Графа. Тот жалобно мяукнул, и она тут же ослабила хватку, виновато проведя ладонью по его спине.

— Повреждения сильнее, чем может выдержать человеческая форма, — спокойно ответил рыжеволосый. — Если он обратится — тело не выдержит. Он побудет таким некоторое время… и желательно его не перемещать.

Она осталась рядом с Ра’карном тогда — сразу, не отходя ни на шаг, будто одно ее присутствие могло удержать его здесь.

Первые сутки она почти не спала. Сидела рядом, касалась чешуи, слушала дыхание — медленное, неровное — и каждый раз, когда оно на секунду задерживалось, сердце болезненно сжималось. Она говорила с ним тихо, почти шепотом, рассказывая обо всем подряд — о том, как вокруг ставят палатки, как Астур носится по двору, как люди спорят о том, где искать вход в лабораторию. Говорила просто чтобы он слышал ее голос и знал, что она его ждет.

На второй день запах дыма и лекарственных трав стал привычным. К ранам Ра’карна подходили другие — осторожно, молча, работая быстро и уверенно. Они наносили мази, укрепляли сломанные участки крыльев, накладывали повязки между пластинами чешуи, а Лили держалась рядом, подавала все, что требовалось, стараясь быть полезной хоть чем-то. Когда работы заканчивались и вокруг становилось тише, она доставала бумагу и начинала рисовать — сосредоточенно выводя линии изумрудного дракона. Не израненного, не сломленного — сильного, мощного, опасного. Живого. Она рисовала снова и снова, пока пальцы не начинали дрожать.

К третьему дню лагерь обрел форму. Недалеко от разрушенных стен выросли палатки, натянули тенты. Люди двигались вокруг нее, говорили, спорили, иногда даже смеялись — жизнь медленно возвращалась туда, где совсем недавно стоял запах смерти. В те редкие часы, когда она отходила от Ра’карна, она все равно ловила себя на том, что мысленно считает его вдохи.

На четвертый день к усталости добавилось другое — тяжелое, вязкое ожидание. Время будто растянулось и стало густым, как смола. Граф все еще спал, свернувшись рыжим клубком, и его неподвижность тревожила почти так же, как молчание дракона. В тот день слова все чаще вырывались сами. Она склонялась ближе к морде Ра’карна, касалась чешуи и тихо говорила, чтобы он даже не думал умирать — потому что она еще не ответила на его предложение, потому что у них впереди слишком много всего: дом, путешествия, споры, смех… будущее, которое они могли построить.

К пятому дню руки начали действовать сами — привычно, уверенно. Она уже не задумывалась, когда перевязывала раны, разбирала травы или разводила огонь. Работа стала спасением — способом не позволять страху захватить мысли.