Калинова Усадьба - Алла Титова Страница 124

— Что случилось? — лекарка уже присела рядом на корточки, ловкими, привычными руками расстёгивала завязки на рубахе, задирала подол. Пальцы её были тёплыми и сухими, но внутри всё холодело от того, что она видела.

Мать зашептала сбивчиво, захлёбываясь словами, глотая слёзы:

— Вчерась... вчерась вечером... она с поля шла, одна, я послала её одну, а она... а она...

Голос её сорвался в вой, но она зажала рот ладонью, сдержалась, только плечи затряслись.

— Вернулась — сама не своя. Вся в грязи, одежда разорвана, молчит, трясётся. Я пытала — не говорит. А ночью... ночью кровь пошла. И боли... ой, боли какие... до сих пор не остановились.

Лекарка слушала вполуха, осматривая девушку. То, что она увидела, заставило её сердце сжаться так, что на миг перехватило дыхание. Следы силы были очевидны — ссадины на запястьях (кто-то сжимал их с такой яростью, что кожа лопнула), синяки на внутренней стороне бёдер — тёмные, багровые, уже начавшие желтеть по краям. И кровь. Много крови. Слишком много.

Она осторожно, как учили её когда-то, проверила живот девушки — твёрдый, напряжённый, отзывающийся на каждое прикосновение глухим, сдавленным стоном. Внутреннее кровотечение. И сильное.

— Воды согрей, — бросила она матери, и голос её стал другим — командным, безжалостным, каким она говорила только в самых тяжёлых случаях. — Много воды. И чистые тряпки неси, вон там, на полке. Давай!

Лекарка склонилась над девушкой, повернула к себе её лицо — бережно, но крепко, заставляя смотреть на себя.

— Смотри на меня, — сказала она твёрдо, вкладывая в голос всю силу, какую могла. — Как звать?

— Ве... Весняна, — выдохнула девушка одними губами, и в этом выдохе было столько боли, что у лекарки защипало в глазах.

— Весняна, слушай меня внимательно. Будет больно. Очень больно. Но если я сейчас ничего не сделаю — ты умрёшь к утру. Понимаешь?

Девушка кивнула — медленно, каждое движение причиняло страдание. И в глазах её мелькнуло что-то, от чего лекарке стало ещё тяжелее: облегчение. Словно смерть казалась ей сейчас не худшим исходом.

— Кто это был? — спросила лекарка, уже доставая с полки склянки и горшочки, отмеряя на глаз нужные травы. — Говори, не бойся. Я никому не скажу, если не захочешь. Но ты скажи мне.

Весняна зажмурилась, замотала головой — отчаянно, с такой силой, что коса хлестнула по щеке.

— Не могу... не могу...

— Можешь, — лекарка не повышала голоса, но в нём появилась сталь. — Ты не первая, кто приходит ко мне с таким. Не первая и не последняя, если мы не остановим этого зверя. Кто он?

Девушка молчала, только дрожала мелкой дрожью, вжимаясь в стену. А потом вдруг открыла глаза — широко, с какой-то дикой, нечеловеческой тоской — и выдохнула:

— Золото... он золото бросил мне, монету. Прямо в грязь. И ушёл.

Лекарка замерла.

Руки её, державшие склянку с настойкой корня девясила, остановились в воздухе. В голове щёлкнуло — мгновенно, как задвижка на двери, как курок самострела.

Она вспомнила Богдану.

Ту самую Богдану, которую привели к ней некоторое время назад. Девушка сидела на этой же лавке, смотрела в стену пустыми глазами и не говорила ни слова — только повторяла: «Не хочу быть красивой». Кровь текла ручьём, а она улыбалась — страшно, безумно, свободно.

— Он дал тебе монету? — спросила лекарка, чувствуя, как внутри поднимается холодная, давно забытая ярость. — Золотую?