Калинова Усадьба - Алла Титова Страница 125

Весняна кивнула, судорожно всхлипывая.

— У меня... у меня... матушка забрала... лежит в узелке...

Лекарка выпрямилась.

В груди разгорался гнев — не тот, горячий и шумный, который выплёскивается криками и слезами. Другой — холодный, тяжёлый, как камень, который кладёшь на сердце. Гнев, который не кричит. Он действует.

Это не случай. Это не один раз.

Она вспомнила Параскею — ту, что приходила к ней год назад, сломленную, с заплаканными глазами, с телом, которое помнило насилие каждой клеткой. Тогда Параскея не назвала имени.

И теперь — Весняна. С внутренним кровотечением, с болью, с тем же страхом, с тем же молчанием. И с золотой монетой.

Один и тот же человек. Один почерк. Одна мерзкая, животная привычка: взять силой, бросить подачку и уйти, даже не оглянувшись. Тот, кто считает себя вправе брать, что хочет, потому что он — сын хозяина, потому что ему всё сойдёт с рук, потому что никто не посмеет.

Радослав, — прошептало что-то внутри. — Радослав.

— Помоги мне, — сказала лекарка матери, которая уже стояла рядом с горячей водой и чистыми тряпками. — Держи её. Крепко. Что бы она ни делала, что бы ни кричала — не отпускай.

Дальше была работа.

Боль, крики, кровь — горячая, алая, пачкающая руки, тряпки, передник. Лекарка делала всё, что умела за сорок лет — промывала раны, зашивала разрывы, поила отварами из трав, которые останавливают кровь и унимают боль. Весняна то теряла сознание — и тогда лицо её становилось спокойным, почти детским, и лекарка успевала сделать самое трудное, — то приходила в себя и тогда смотрела на неё остановившимися, полными ужаса глазами, в которых не было ничего, кроме боли и непонимания.

— Тише, тише, девочка, — шептала лекарка, вытирая пот со лба. — Всё будет хорошо. Ты жить будешь. А он... он своё получит.

Мать сидела в углу, прижав ладонь ко рту, и плакала без звука — только плечи вздрагивали, да слёзы катились по морщинистым щекам.

* * * * *

Только заполночь, когда Весняна наконец уснула — тяжёлым, больным сном, в котором она вздрагивала и стонала, но хотя бы не кричала, — а мать сидела рядом, не сводя с дочери глаз, лекарка вышла на крыльцо.

Ночь была холодная. Осень набирала обороты. Луна висела над лесом — круглая, ясная, заливающая всё серебристым, призрачным светом. Звёзды горели ярко, колко, как ледяные искры. Где-то далеко ухала сова — размеренно, тоскливо, будто считала чьи-то грехи.

Лекарка села на завалинку, обхватила плечи руками. Ей было холодно — ветер пробирался под старую шаль, леденил спину, — но она не чувствовала. Внутри всё горело.

В голове стучала одна мысль, как молот: больше нельзя молчать.

Она вспомнила Данияра — как он приходил к ней тогда, как искал правду, как смотрел на неё с надеждой и болью. Она сказала ему всё, что знала. Но это было только начало. Теперь она знала больше. Теперь у неё были не только слова — у неё были свидетели. Параскея, Богдана, Весняна. И золотые монеты — две монеты от двух девушек, два доказательства одной и той же грязной правды.

Он делает это снова и снова. И пока его не остановят, будут новые. Новые Весняны. Новые Богданы. Новые Параскеи, которые будут молчать и умирать по ночам.

Но кто остановит? Кому какое дело до сезонных работниц, до безродных девок, которых никто не защитит? Хозяевам? Они сами покрывают своих.