По обе стороны времени - Станислав Федотов Страница 127

— Ты имеешь в виду какое-то двуликое божество? Кажется, древнеримское. Я что-то читала…

— Да, был такой Янус двуликий. Правда, он добрый бог, а этот…

— Ничего, Варяш, разберёмся!

Глава 15,

в которой скульптор Хасанов покидает этот мир

Хасанов раздражённо отбросил стек, которым обрабатывал глиняный бюст казачьего полковника Цурканова, вгляделся в жёсткие черты его лица и со вздохом неудовлетворённости накрыл скульптуру полотняной накидкой.

Не получается!

Да, есть суровая непреклонность, даже некоторая нотка жестокости в рисунке профиля, в слегка выдающихся скулах, намекающих на присутствие восточной крови, в прищуре глаз, в складках возле носа, но Хасанову этого было мало. Источников образа Цурканова осталось ничтожное количество: две очень бледных групповых фотографии да чудом сохранившийся в областной библиотеке экземпляр казачьей газетки. И ещё – несколько народных баек. За годы прежней власти многие её функционеры постарались вытравить память о мятежном полковнике, но в результате оказалось, что это им не по силам. Те же байки красочно описывали мужественное поведение избранного председателя Комитета народной власти перед разъярёнными большевиками; они, байки, собственно, и подвигли Владимира Ильича на создание бюста. Причём заказа не было: влюбившись в героя, он делал скульптуру на свой страх и риск, надеясь предложить её администрации города, главой которой стал некто, по слухам, из казачьего сословия. Тем более что в этом году сто лет со дня гибели полковника.

Правда, в тех же байках о его смерти сказано очень туманно. Мол, явившись с членами Комитета в штаб большевиков, он застрелил их командира Симановского, именем которого потом назвали улицу, посёлок и район, а сам со своими спутниками закрылся в соседней комнате и обратился к Богу за помощью. Когда же большевики ворвались туда, в комнате никого не оказалось: Господь помог и вывел народных заботников из-под меча окаянных красных. Но, известно, фантазия у людей безгранична – в народных байках и сын последнего российского императора, царевич Алексей, остался жив и жил аж до 1956 года, и Василий Иванович Чапаев не утонул, так что судьба Цурканова осталась покрыта мраком. Как, между прочим, завеса времени укрыла и судьбу каравана беженцев от красного террора. Ушёл караван в степь и исчез – с той поры о нём ни слуху ни духу.

Но скульптора история беженцев не волновала – Хасанов был недоволен своей работой, потому что не получалось вложить в художественный образ героизм не офицера, участника Первой мировой войны, а – человека, не отступившего в самой безнадёжной ситуации. На войне смерть ходит по пятам и притупляет чувства, в мирной жизни смерть, заглянув в лицо, чувства обостряет. И вот это обострение Владимиру Ильичу в руки не давалось. А началось оно с недавнего неожиданного визита каких-то любопытных девчонок. Впрочем, слово «визит» тут некорректно: он ведь сам их пригласил в мастерскую. И начало положило не пребывание гостей в мастерской, а разговоры о зависти. Хасанов вдруг обнаружил, что с некоторых пор и сам стал завидовать успешности коллег, их популярности и, чего греха таить, гонорарам. Пожалуй, с того и поползла вниз его уверенность в своём таланте; он всё больше ощущал, что то светлое и радостно-яркое, что наполняло душу во время работы, постепенно теряет краски, становится раздражающе серым.