Рывок в будущее - Владимир Бабкин,Виталий Сергеев Страница 13

Ну, «мы монтируем» – это я грешу против истины. Тут хватает и без нас с Нартовым кому работать ручками. Но Степан всюду. Везде нужно посмотреть, проконтролировать, убедиться, похвалить или дать… э-э-э… нагоняй. У него хорошо получается, потому я не лезу на первый план. Негоже цесаревичу и прочему кронпринцу с герцогом и принцем лезть в масло и мазут. Мое дело – руководить, как делали это до меня и будут делать после меня все приличные люди.

— Степан! Сколько ждать?

Крик:

— Федорыч! Три четверти часа! Не больше!

Понятно. То есть часа два. А говорил, что почти готово. Ладно, не буду стоять у него над душой, он знает, что делает.

Сладко потягиваюсь.

Погода прекрасна. Виды прекрасны. Где моя прекрасная Лина?

Лину я нашел в ее кабинете. Ее кабинет – это нечто. Спрашивается, есть рядом лаборатория, зачем же ты тащишь в кабинет колбы и пробирки всякие с записями о ходе опытов и экспериментов? А ей так удобнее и ближе. Мысль пришла, шаг – и ты в будущем. Шучу, конечно, машину времени мы еще не изобрели, но разве это останавливает истинного ученого?

Спрашиваю на немецком:

— Привет, любимая. Чем занята?

Поцелуй.

— Привет, любимый. Думаю, поставить химический опыт касаемо…

Закрываю ее уста новым поцелуем.

— Любовь моя, мы договаривались – никаких химических опытов с твоим личным участием. У тебя есть люди. Не хватает, чтобы ты надышалась какой-то ерунды ядовитой. Нам нужен здоровый наследник. Ты мне обещала.

На удивление, Лина смиренно кивает.

— Прости. Хорошо.

— Вот и славно. Пойдем лучше погуляем. Погода просто чудесная.

Ораниенбаум – прекрасное место. Особенно летом. Теперь у меня два любимых места в мире – Ново-Преображенское и Ораниенбаум. Два моих дома. Мне хорошо здесь. И там.

— Петер, а ты чем был занят с утра?

Вздыхаю.

— Степан обязался запустить нашу машину. Пока возится. Хотя два часа назад сказал, что все готово.

— Любимый, не суди строго. Ты сам ученый и техник. Всякое бывает.

— Это да. А вон и Нартов бежит. Порадует чем-то. Или нет.

Лина усмехается.

— Посмотрим.

Крик Нартова на русском:

— Федорыч! Готово! Запускать?

Киваю.

— Запускай, что с тобой делать. – Лине, по-немецки:

— Пойдем, посмотрим?

Она лукаво на меня смотрит.

— А это не опасно? Я ведь тебе обещала.

Пожимаю неопределенно плечами.

— Если котел взорвется, то он за каменной стеной в соседнем сарае. Вряд ли он так взорвется, что поразит нас. А, вообще, не должен. Проверяли и испытывали. Это, моя любовь, механика, а не химия твоя непонятная.

Смех.

— Ой-ой, сколько раз за год взрывались твои машины?

— Не придирайся. Это были эксперименты. Так что там, Степан?

Переходить на русский я уж не стал. Нартов прекрасно говорит по-немецки. Как, впрочем, и все вокруг меня. Даже императрица в присутствии Лины. Язык – это средство коммуникации, а не самоидентификации.

Мне он удобен. Для меня здесь – это второй родной язык. А может, и первый, с учетом того, что я попал прямо в Киль, а не в Москву. Да и образование я в этом времени получил на немецком. Ряда привычных мне слов в русском языке середины XVIII века просто нет. Зачем ломать комедию с патриотизмом на бытовом уровне? Я же не на площади выступаю.

— Запускаю!!!

Где-то за стенами сарая ахнуло, чухнуло, пыхнуло, раздался гудок паровоза, которого еще нет, дальше чем в проекте.