Лотос и роза - Марья Зеленая Страница 135

Когда подошла очередь Виктории, подавальщица зачерпнула ковшом кашу, шлепнула в миску. Сверху кинула кусочек маринованной редьки — и уже смотрела на следующую женщину.

Виктория примостилась на свободное место за столом.

Каша не лезла в горло. Пресная, жидкая — вода с разваренным рисом. Желудок сводило от голода, но каждый глоток давался с трудом. Только редька спасала — соленая, с кислинкой, она придавала еде хоть какой-то вкус.

Ощутив на себе чей-то взгляд, Виктория подняла глаза. Напротив сидела старушка — лицо в глубоких морщинах, тонкие лучики разбегались от уголков глаз.

Она держала палочками свой кусок редьки — единственное, что делало кашу хоть немного съедобной. Взглянула на кусочек, потом на Викторию. А затем вдруг протянула руку через стол и положила редьку в ее миску. Кивнула коротко — без улыбки: «Ешь. Тебе нужнее».

Горло перехватило. Слезы подступили к глазам от первого проблеска доброты в этом аду.

— Зя-зя, — пробормотала Виктория. Китайское «спасибо», которое она успела выучить на джонке.

Произношение наверняка было ужасным, но старушка все равно поняла. Кивнула. Приложила сухую ладонь к груди и сказала:

— Чжоу Найнай.

Жест был понятен — она назвала свое имя. Виктория тоже представилась:

— Виктория.

Старушка сощурилась. Пожевала беззубыми деснами, пробуя имя на вкус.

— Ви-ко-ли-я... — Махнула рукой — мол, «в жизни не выговорю», — и склонилась над своей миской.

Что-то теплое шевельнулось в груди. Не все здесь желают ей зла, и от этого стало чуточку легче.

После завтрака надзирательница встала у выхода из столовой, словно Цербер у адских врат. Она называла имена или указывала пальцем, распределяя судьбы на этот день. Женщины опускали глаза и расходились: кто на кухню, кто к стиральным чанам, кто к грядкам у стены.

Виктория стояла в стороне, сжимая ладони. Надзирательница скользнула по ней взглядом, бросила короткую фразу, куда-то махнула рукой. Куда именно — Виктория не поняла. Она растерянно оглядывалась, чувствуя, как раздражение надзирательницы растет.

Внезапно ее локтя коснулась чья-то ладонь. Бабушка Чжоу. Кивнула: иди за мной.

Она привела Викторию к лоханям, заполненным мутной водой. Показала, как стирать: намочить, тереть о ребристую доску, полоскать. Выжать до последней капли и повесить на бамбуковую жердь.

Виктория взялась за первую вещь. Солдатская куртка. Жесткая, пропитанная потом и грязью, намертво въевшейся в ткань.

Через минуту пальцы онемели от холодной воды. Через час ладони покраснели, кожа на костяшках треснула. Каждое движение о доску отзывалось вспышкой боли.

Сян работала неподалеку — чистила овощи, сидя на низкой скамейке в тени навеса. Время от времени она бросала взгляд в сторону Виктории и что-то шептала подружкам, прикрывая рот рукавом. Те хихикали, не поднимая голов.

Виктория скребла пятно на рукаве куртки, когда что-то шлепнулось о плечо. Она не сразу поняла — только когда увидела у ног скрученный хвостик редьки. Потом прилетел второй очисток — в спину, между лопаток. Из-под навеса донесся ехидный смех.

Виктория стиснула зубы. Продолжала тереть.

Третий очисток угодил в затылок.

Она не обернулась.

Тереть. Полоскать. Выжимать. Не смотреть в их сторону. Не давать им радости видеть твою боль.

Вдруг за спиной послышался сердитый голос. Виктория обернулась: бабушка Чжоу стояла перед Сян и отчитывала ее. Девчонка смотрела в землю, сжав губы. Подружки испарились.