Невеста по ошибке для альфы из клетки - Ксения Соболева Страница 135

— Итак, - сказал Павел Игоревич. - Нужно записать последовательность событий.

— Дверь открылась зверем Громова, - начал Орлов.

— При участии гаранта, - уточнил Павел Игоревич.

— При участии меня, - сказала я. - Не люблю слово «гарант», когда оно звучит как мебель.

— При участии Елизаветы Андреевны Светловой, - поправился он. - Далее в секторе связей обнаружен Станислав Мертин, ранее проходивший по старым делам как Архивариус. Он инициировал чёрную фиксацию Елизаветы Андреевны…

— Он попытался записать меня как архивную единицу, - сказала я.

— Да.

— Давайте так и писать. Без красивостей.

— Это не красивость, это термин.

— Термины иногда прячут мерзость.

Павел Игоревич посмотрел на меня и медленно кивнул.

— Хорошо. «Произведена попытка незаконной архивной записи живого свидетеля крови». Так точнее.

— Уже лучше.

Громов, который до этого молчал, вдруг сказал:

— Напиши: с применением старых контуров Мертина и без согласия.

Павел Игоревич кивнул.

— Конечно.

— Потом Кирилл, - сказал Лука тише.

Молчание стало плотнее.

Павел Игоревич осторожно посмотрел на Громова.

— Роман Владимирович, я должен указать личность следа. Полностью.

Громов смотрел на огонь.

— Пиши.

— «Объект хранения К-17 идентифицирован как изъятый звериный след Кирилла Владимировича Громова…»

— Не объект, - сказал Громов.

Павел Игоревич остановился.

— Как правильно?

Громов молчал. Я вдруг поняла, что он не знает. Как назвать то, что осталось от брата в архиве? Не человек. Не зверь. Не труп. Не призрак. Не объект. У языка просто не было нормального слова, потому что нормальный мир не должен нуждаться в таких словах.

— Украденный след, - сказала я.

Громов посмотрел на меня.

— Так и пиши, - сказал он.

Павел Игоревич написал.

— «Украденный след Кирилла Владимировича Громова, удерживаемый в секторе связей без правового основания, родового согласия и возможности восстановления носителя». Далее Роман Владимирович заявил родовое право на прекращение хранения. Елизавета Андреевна подтвердила статус незаконного удержания как свидетель крови. На основании этого архивный контур произвёл пересмотр статуса…

— Не произвёл, - сказал Лука. - Его заставили.

— «Был принуждён к пересмотру статуса»? - уточнил Павел Игоревич.

— Звучит прекрасно, - сказала я. - Почти как месть канцелярией.

— И в результате украденный след был освобождён, - закончил он.

Громов закрыл глаза.

— Не освобождён.

Мы все замолчали.

— Отпущен, - сказал он.

Павел Игоревич изменил формулировку.

Я смотрела на Громова и впервые за весь вечер позволила себе не отводить взгляд. Он не плакал, конечно. Такие, как он, наверное, плачут где-то внутри, в месте, куда обычные слёзы просто не доходят. Но на его лице было то, что не спрячешь даже за бородой, каменной осанкой и альфийским упрямством: усталость человека, который не смог спасти брата при жизни, но хотя бы не оставил его в чужом стекле после смерти. И, может быть, это не искупление. Может, искупления вообще не существует, а есть только маленькие поздние действия, которые не отменяют боли, но не дают ей окончательно стать архивной записью.

— Он сказал «Гром», - произнесла я тихо.

Громов открыл глаза.

— Да.

— Это хорошо?

Он долго молчал.

— Это он.

Больше ничего не сказал. И больше ничего не было нужно.