Невеста по ошибке для альфы из клетки - Ксения Соболева Страница 139

— Умный был.

— Да.

Я слышала, как он вдохнул. Медленно. Тяжело.

— Он был младше на девять лет. Считал, что я слишком серьёзный.

— Был прав?

— Да.

— И что вы делали?

— Пытался сделать его серьёзнее.

— Не получилось?

— Нет.

— Хорошо.

— Тогда я так не думал.

— Старшие вообще редко вовремя понимают, что младших не надо превращать в себя.

Он молчал. Потом сказал:

— Я должен был защитить его.

Вот оно.

Не «лаборатория виновата». Не «Мертин украл». Не «Бюро допустило». Всё это правда, но под правдой лежит старая кость: я должен был. Я не смог. Любая вина, если копать достаточно глубоко, говорит простыми словами.

— Сколько ему было? - спросила я тихо.

— Двадцать два.

— Совсем молодой.

— Думал, что бессмертный.

— В двадцать два многие так думают.

— Он был оборотнем. У него были основания.

Я невольно усмехнулась. Громов тоже, кажется, на секунду. Потом тишина снова вернулась.

— Его убили в разборке между стаями? - спросила я.

— Так сказали.

— А на самом деле?

— Его забрали после драки. Тело вернули через три дня. Официально - умер от ран. Я видел тело. Думал, видел всё.

— А зверя уже не было?

— Я не понял. Тогда не понял. Он был… пустой. Я решил, смерть так выглядит.

Слова были ровные, но связь дрогнула. Я почувствовала холод. Не архивный. Его. Тот момент, когда он, наверное, стоял над телом брата и не знал, что часть того уже украли, заперли, подписали номером К-17 и положили в стеклянный ад.

— Теперь вы знаете, - сказала я.

— Да.

— И вы его отпустили.

— Поздно.

— Но отпустили.

Он не ответил.

Я села в кровати. Барсик недовольно пошевелился, но не ушёл. Вставать не хотелось, но лежать и говорить через стену вдруг стало неправильно. Я поднялась, взяла плед, накинула на плечи и вышла в коридор. Браслет мягко светился. В комнате Громова горела маленькая лампа. Он сидел в кресле у окна, как я и думала, в тёмной футболке, с повязкой под тканью, босой, с локтями на коленях и опущенной головой. Нож лежал на столе, но дальше, чем раньше. Уже не у руки. Деталь маленькая. Но я заметила.

Я постучала по косяку.

— Можно?

Он поднял голову. Усталый. Слишком.

— Да.

Я вошла и села на край кровати напротив. Не близко. Но и не у двери. Мы оба отметили это. Оба сделали вид, что нет.

— Поздно не значит зря, - сказала я.

Он смотрел на меня.

— Ты про Кирилла?

— Да. И, возможно, про отца. И вообще про всё. Я не знаю, можно ли исправить то, что случилось. Наверное, нет. Нельзя вернуть брату жизнь. Нельзя вернуть мне те годы памяти. Нельзя сделать так, чтобы отец просто однажды сел со мной за стол и сказал правду. Но если поздно - это автоматически зря, тогда Мертин прав. Тогда архив лучше людей. Потому что архиву всё равно когда. Он хранит. А люди опаздывают, ошибаются, приходят через десять лет, плачут, злятся, отпускают, просят прощения. Это ужасно неэффективно. Зато живое.

Громов молчал.

— Я сейчас сказала что-то очень умное, - добавила я. - Можете оценить.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом сказал:

— Очень шумно.

— Это комплимент?

— Да.

— Плохой.

— Как умею.

И вдруг он протянул руку. Не ко мне. К краю пледа, который сползал с моего плеча. Остановился на полпути.

— Можно?

Я могла сказать нет. Он бы убрал руку. Я уже знала.

— Можно.

Он поправил плед. Просто плед. На плече. Без романтического навала, без собственнического жеста, без всех этих «ты моя», которые, наверное, продаются в аннотациях лучше горячего хлеба. Просто человек, который видел, что я мёрзну, и спросил разрешения. Его пальцы задели ткань, не кожу. Но меня всё равно будто током прошило. Не контуром. Мной.