Любимая таю императора - Вера Ривер Страница 14

Вода заливается в уши — левое полностью, правое наполовину. Звуки становятся глухими, далекими, подводными. Слышу собственное сердцебиение — семьдесят ударов в минуту, слишком медленно для страха, слишком быстро для покоя.

Моет волосы. Долго. Пальцы массируют кожу головы, сто двадцать круговых движений. Мыло щиплет глаза, проникает в нос.

Пахнет жасмином и еще чем-то. Камелией? Не знаю. Не нюхала камелий.

— Вылезай.

Встаю. Вода стекает ручьями. Томоко подает деревянный таз с теплой водой для ополаскивания. Льет на меня. Смывает мыло. Смывает грязь. Смывает прошлое?

— Садись, — Мурасаки указывает на низкий табурет.

Сажусь. Мокрая. Дрожу, не от холода. От чего?

Достает из шкатулки еще один сверток. Разворачивает. Пинцет. Серебряный, тонкий, как игла.

— Руки на колени.

Кладу. Она склоняется. Начинает выщипывать волоски на руках. По одному. Больно. Как укусы муравьев. Много муравьев.

— Зачем? — спрашиваю после сотого волоска. — Под кимоно не видно.

— Ты знаешь, что не видно. Я знаю. Но кожа помнит. Тело помнит. Ты должна чувствовать себя ею до последнего волоска. Иначе походка будет неправильной. Жесты грубыми. И тогда нас всех... — она проводит пинцетом по горлу. Жест ясный, как иероглиф "смерть".

Щипок. Еще. Еще. Считаю. Сбиваюсь на двухстах.

Потом ноги. От лодыжек до бедер. Каждый волосок. Кожа горит, покрывается красными точками.

— Как у настоящей таю, — бормочет Юки и тут же получает подзатыльник от Томоко.

— Что? Это же комплимент!

Госпожа Мурасаки достает бритву. Старинную, с костяной ручкой, на ней вырезан дракон с тринадцатью чешуйками. Лезвиеблестит. Острое. Опасное. Красивое, как все опасное.

— Не дергайся. И не моргай. А то останешься не только без бровей.

Брови. Сбривает начисто: восемь движений на правой, семь на левой. Странное ощущение, будто лицо стерли. Осталась заготовка.

Вытирают меня. Три полотенца. Первое грубое, промокнуть воду. Второе мягче, досушить. Третье — шелковое. Откуда столько роскоши? Это вопрос номер четыреста.

— Садись к свету. И перестань считать вслух, ты что, спятила?

Я считала вслух? Не заметила.

У окна. Серый свет. Скоро утро. Скоро время становиться мертвой.

Госпожа Мурасаки достает еще одну шкатулку. Меньше. Черный лак с золотыми хризантемами. Внутри — отделения. Баночки. Коробочки. Кисточки.

Первая баночка — белая паста. Густая, как сметана. Пахнет рисовой пудрой и чем-то химическим.

— Закрой глаза. И рот. И вообще, превратись в куклу. Куклы не считают.

Но я считаю даже с закрытыми глазами.

Мажет лицо. Тридцать мазков по лбу. Двадцать по правой щеке, двадцать два по левой — опять асимметрия. Пятнадцать по носу. Сорок по подбородку — там кожа грубее.

Холодно. Липко. Тяжело. Будто маску надевают. Гипсовую. Погребальную.

Слой. Второй — уже теплее. Третий — совсем горячий от химической реакции. Чувствую, как поры закрываются одна за другой — примерно двадцать тысяч на лице, если верить анатомическому атласу, который я видела у доктора. Кожа перестает дышать. Лицо становится не моим. Чьим? Наны? Или никого?

Мажет. Зона за ушами. Затылок. Граница между белым и обычным — резкая, как берег моря.

Пудра сверху. Легкая, как пыль. Оседает на белой основе, делает матовой. Фарфоровой. Мертвой.

— Глаза открой. Вверх смотри.