Аид. Любимец судьбы - Елена Стилс Страница 140

Лишь одно делает равно незримыми друг для друга – и богов, и людей.

Черная, взлелеянная молотами Циклопов бронза моего шлема.

Скованная песня. Закаленный ужас.

Мой символ – где он сейчас, символ? Там же, где нынче скипетр-двузубец, и колесница, и алые плоды гранатов…

Не со мной.

Видимо, выполняет то, для чего его сковали. Делает кого-то незримым. Ужас внушает.

Шлем Владыки Подземного Мира, шлем Аида-Невидимки…

— Невидимки? – грохочет память голосом Бронта. – А чой-то тебя видно?

Таращит круглый глаз Арг. Стероп ковыряет в зубах – ему до Тартара, видно меня или нет, ему б барана и вина пару пифосов, только чтобы пифосы побольше.

Отражение в черной воде устало качает головой в ответ на голоса Циклопов. Могли бы и понять. Видно – потому что я здесь. Уйду – станет не видно…

— Как – не видно? – пучит глаза воображаемый Бронт. – Для всех?

Арг мычит и мотает лохматой башкой. Стероп замер с пальцем во рту.

Как так бывает – не видно для всех?!

Человек может уйти в подземный мир – и его будут видеть боги.

Бог, даже если он покидает Олимп или тонет в черных водах Стикса, всегда зрим для остальных.

Лишь одно может заставить и человека, и бога уйти надежно и для всех… Забвение.

Отражение творит невообразимое. Улыбается не моей улыбкой – широкой, слегка безумной. Подмигивает – вот уж чего я никогда не делал!

Шепчет два слова, которые я читаю по губам – его или все-таки своим?

«Хочешь – исчезну?»

* * *

— Дура!

— Убери меч. И иди поиграй в песке, братик, а то еще порежешься.

— Дура! Д-девка! Щит готовь! Я сейчас… я покажу…

— Нет-нет, я не буду с тобой драться… Воины не воюют с детьми.

— Ты… тоже мне, воин! Сиськи под панцирь спрятала и ходит! Иди за прялку!

— Ты сегодня невоздержан на язык, Арес. Нектар ударил в голову? Ах нет, нектар тебе еще рано, мамочка разволнуется, если узнает, что ее сынок пьет что-то, кроме молока.

— Не смей так о моей матери, ты… у тебя вообще матери нет!

— Хвала Ананке и первобогам. Иначе из меня могло получиться что-то вроде тебя, братец. Представлю – вздрогну.

Афина улыбается холодной, презрительной улыбкой. Горделиво выпрямленная, в аккуратном белом пеплосе; на нос сползла упрямая русая прядь, неподвластная заколкам. Серые глаза с мнимым испугом щурятся сверху вниз на брата: могло ли получиться из Афины Промахос[34] вот такое? Вот такое костлявое, с торчащими иголками волос, в драном хитоне, с багровым лицом и глубоко посаженными злобными глазами?

Нет, вряд ли.

— А что из тебя получилось? Девка, а думаешь, что мужик! Ну да, кто ж тебя полюбит, ты ж такая вся из себя умная, что кони дохнут…

Насмешливый прищур перетекает в смертоносный – будто из лука стрелять собралась. Афина терпелива не в отца, но у Ареса с рождения талант говорить гадости.

Зевс, который сына не выносит, упорно утверждает: первое, что он услышал от наследничка: «А я думал, папа выше».

— Мой ум – тяжелое бремя, братец. Как-никак, мне досталась и твоя доля тоже. Но если уж тебе так хочется схватиться – рада буду преподать урок. Еще один.

Аресу только того и надо – он кидается вперед с готовностью и неистовым ревом, сжимая в детских пальцах меч.

Мальчишка чуть достает сестре до груди – впрочем, для шестимесячного возраста результат неплох.

Деметра пересекает двор, сортируя на ладони какие-то семена. Останавливается неподалеку от меня и смотрит на парочку, поджав губы.