Герцогиня Эмили - Аурелия Шедоу Страница 148

Он опустился на одно колено — медленно, осторожно, как делал всегда, — и положил цветы на серый камень. Полевые цветы, простые, живые, которые она любила.

Льюис молчал. Ветер шевелил его светлые волосы, и он смотрел куда-то в сторону, давая другу время.

Герцог поднялся, отряхнул колени. Он выглядел старше своих лет — в висках пробилась седина, лицо было спокойным, но в глазах жила та тихая грусть, которая не проходит.

— Пойдём домой, — сказал Льюис.

Герцог кивнул, и они повернули к выходу.

У ворот их ждали лошади — гнедой жеребец герцога и белая кобыла Льюиса. Они сели в сёдла и двинулись вниз по дороге, к замку.

Волькенфельс открылся им с холма — серые башни, устремлённые в небо, стены, которые помнили и осаду, и победу, и те дни, когда здесь всё начиналось. Солнце золотило шпили, и ветер нёс от стен запах дыма и свежего хлеба.

— Смотри, — сказал Льюис, указывая на восточную башню. — Стекло починили. Йозеф обещал ещё в прошлом году, но всё руки не доходили.

— Арно говорил, что без света ростки не выживут, — ответил герцог. — Пришлось поторопить.

Льюис усмехнулся — впервые за сегодня.

— Ты всегда умел убеждать.

Они въехали в ворота, и двор встретил их привычным шумом. Кто-то рубил дрова, кто-то таскал воду, из кузницы доносился звон металла. Всё было, как всегда. И всё было иначе.

Герцог спешился, передал поводья конюху и замер, глядя на крыльцо.

Льюис встал рядом.

— Идёшь? — спросил он.

— Иду, — ответил герцог.

Они поднялись по ступеням и скрылись в сумраке замка.

Дверь закрылась за ними, и двор снова зажил своей обычной жизнью. Только ветер всё так же шелестел листвой, принося запах осени и чего-то ещё — тёплого, домашнего, почти забытого.

В окнах зажглись огни. А на кухне, в свете масляных ламп, кто-то раскатывал тесто, напевая тихую, давнюю мелодию.

Но этого никто не видел.

Только ветер знал.

Глава 59 Дом

Глава 59 Дом

Лоренц и Льюис вошли в замок, и сразу, не сговариваясь, свернули к кухне. Оттуда, из-за тяжёлой дубовой двери, доносился звонкий детский смех — тот самый смех, который заставлял стены Волькенфельса забыть о войне, осаде и крови.

Льюис усмехнулся, толкнул дверь.

— Ну, кто тут безобразничает?

Кухня встретила их теплом, запахом свежего теста и мукой, которая, кажется, была везде — на столе, на полу, на лицах. За длинным деревянным столом, уставившись на огромную кадку с тестом, стояли двое.

Девочка, лет пяти, светловолосая, с серьёзными серыми глазами, которые она унаследовала от матери, аккуратно защипывала края пельменя. Рядом с ней, весь в муке с головы до пят, возился мальчик — тёмный, как отец, с такими же упрямыми бровями и непослушной чёлкой. Он смотрел на своё творение, явно недовольный результатом.

— Не так, — сказала девочка тоном, не терпящим возражений. — Надо вот так, видишь? Пальчиками, аккуратно.

— А я хочу так, — буркнул мальчик, лепя кривой, расползающийся пельмень.

— Тогда он развалится.

— А я хочу, чтобы развалился!

Он показал язык сестре и тут же, краем глаза заметив вошедших, замер. Девочка тоже обернулась. На секунду на кухне стало тихо. А потом дети закричали в два голоса:

— Папа!

Герцог не успел сделать и шага — они уже летели к нему, оба сразу, перебивая друг друга, толкаясь, смеясь.

— Мы тут пельмени делали!