Дело чести - Андрей Булычев Страница 154

Егоров долго молчал, глядя на танцующее пламя свечи. На его суровых щеках заиграли желваки. Он переглянулся с Кулгуниным, который лишь понимающе и молча кивнул в ответ.

Алексей медленно поднял свой бокал:

— Что ж… Раз так, Илья, давай за наше дело. За заводы и главное — за внука. А мундир… мундир у меня всегда в порядке.

Бокалы сухо звякнули в ночной тишине кабинета, скрепляя этот тайный деловой союз.

Зимние праздники — с веселыми святочными гаданиями девиц, катанием на тройках по хрустящему козельскому насту и торжественным крещенским водосвятием — пролетели шумно и незаметно, оставив после себя легкую, приятную истому. Уже в феврале 1804 года Алексей вместе с Кулгуниным Олегом выбрался по делам в уездный город. Повод для поездки в казенную палату и суд был самый весомый: требовалось оформить новые документы на расширение сукновальных мануфактур под вложенный Головиным капитал. Заодно Алексей подписал в суде генеральную доверенность на имя Кулгунина по ведению всех дел. Закупку сырья и подряды генерал полностью вверял хватке своего управляющего.

Напоследок решил похлопотать и о деле богоугодном. Набор сирот, о котором уже было объявлено в этом и соседних уездах, шел заведенным чередом, но теперь генерал задумал расширить поместную ремесленную школу. Он явился к уездному предводителю дворянства с новым предложением — принимать на обучение вообще всех детей, чьи родители выразят к тому охоту. Алексей был готов за собственный счет дать любому толковому мальчишке, независимо от сословия, верное мастерство и надежный кусок хлеба на будущее.

Уладив дела, он заглянул на традиционный послеобеденный чай к козельскому городничему, где обычно собиралось все местное благородное общество. В гостиной, накуренной дорогим табаком и пахнущей крепким чаем и каминным дымом, сегодня царило небывалое оживление. Чиновники казенной палаты, судья и предводитель дворянства буквально кричали наперебой, размахивая свежим номером «Санкт-Петербургских ведомостей».

— Алексей Петрович! Батюшка! Заходи скорее! — восторженно полетел навстречу толстый городничий, сияя раскрасневшемся лицом. — Весть-то какая! Виктория! Кавказский корпус князя Цицианова штурмом взял эту проклятую Гянджу! Первого января наши войска, егеря родные ваши, как львы на стены взошли! Сам Джавад-хан убит в бою, крепость пала! Теперь она по указу государя Елисаветполем зваться будет, в честь императрицы! Каков триумф русского оружия, а?!

В гостиной поднялся одобрительный гул, чиновники восторженно чокались мадерой, бурно обсуждая неминуемую покорность всего Кавказа. Алексей слушал их, спокойно улыбаясь, но в груди у него сладко и тревожно екнуло — ведь там, на кавказских рубежах, сейчас лилась кровь его братьев-егерей.

У самого окна, вдали от шумной толпы, сидел в глубоком кресле старый, сухопарый отставной майор, потерявший глаз еще при штурме Измаила. Он молча цедил свой чай, но когда городничий в очередной раз пафосно воскликнул, что «теперь-то с азиатами покончено», старик вдруг с резким стуком опустил блюдечко на столик.

В гостиной сразу же стало тише. Чиновники обернулись к ветерану, а тот, обведя присутствующих своим единственным зорким глазом, покачал седой головой и весомо произнес:

— Эко же вы распелись, господа… Легко вам из Козельска персидские каменные мешки брать. Был я там, на Кавказе, еще в Матушкин поход, при Зубове. Кавказ — дело тонкое, и ох какое непростое. Там такой узел вековой путаницы, кровной мести да предательства завязан, что штурм одной крепости — это лишь капля в море. За Джавад-ханом персидский шах стоит, а за османами — французы да англичане. Вы помяните мое слово: нескоро туда мир придет. Всё только-только начинается.