Змеелов. Гадючий остров - Даха Тараторина Страница 155

— Он колдовал! Змеелов колдовал! Он первым нарушил слово!

Бойцы кинулись к командиру – выслужиться перед старшим и добить колдуна. А кто из них двоих обманщик, то никто выяснять не стал. Змеелов успел бы из мести пронзить грудь чужака, но заместо того отбросил шляховский меч в сторону, ведь вовсе не клинок был настоящим его оружием. Сделалось ясно, какую уловку напоследок приберег Змеелов. Он растянул губы в улыбке – и жуткой же она была! Такой, что Пан, позабыв об увечье, шарахнулся и на локтях отполз подальше. Но некуда бежать! Добыча попала в силки!

Змеелов отнял окровавленную руку от шеи и, встав на одно колено, опустил ее на землю.

«Мое колдовство отнимает жизнь; твое дарует», – сказал он как-то кукушонку.

Ходят враки, что рожден он самим туманом. Что мертвый глаз его видит Безлюдье, а сердце, скованное железом, не гонит по телу горячую руду. Что ходит он по свету неприкаянный, и во всяком селе, где заночует, скоро сбивают похоронные короба. Все оттого, что едва коснется кого, так тот падает замертво.

Самая жизнь покидала всех и все, до чего дотягивалось заклятье Змеелова. Иссыхали травы, навечно замирали бабочки и жуки. И разбойники, ринувшиеся к командиру, падали, лишенные возможности шевелиться. Но Змеелов продолжал ворожить, отнимая у лиходеев не только движение, но и жар из руды, воздух из легких, свет из глаз. Змеелов колдовал в последний раз, и колдовал он страшно.

Ирга вцепилась в ладони Васа и Звенигласки. Вот отчего нельзя приближаться к Медячку! Вот отчего нельзя отнимать руки от беззащитных брата с ятровой! Сила кукушонка, доставшаяся от отца, от рождения была противна Змеелововой. И лишь она могла противостоять колдуну.

Сначала умер Пан. Пропал румянец со щек, увяли осенними листьями мышцы, сморщилась побелевшая кожа. Затем пропал блеск из глаз. С главарем рядом лег Петро, так и не переживший свое первое сражение. Споткнулся и завалился навзничь третий боец, за ним четвертый и пятый. Как выпитые пауком мухи, усыхали тела тех, кто покусился на Гадючий Яр. Они корчились и хватали за лодыжки своих же, как когда-то, повинуясь заклятью, мертвый Костыль схватил Иргу. Но если паук насыщается страданиями жертв и набивает брюхо, то Змеелов слабел. Глаза его ввалились, как у покойника, тени под ними стали глубоки, что глазницы в черепе. Краска ушла из тонких губ, обнажились зубы, заострились скулы.

— Он умрет, – поняла Ирга.

Но Василек ее ужаса не разделил. Лишь виновато опустил голову.

— Ты знал?! Знал!

Брат переступил с ноги на ногу. Змеелов в самом деле открыл ему правду перед битвой. И это не Ирга его – это Василек держал сестру крепко-крепко, чтобы не вырвалась и не помешала. Потому что Змеелов собрался избавить Гадючий Яр от чужаков. От всех. И от себя тоже.

Ирга рванулась, но Василь удержал ее. Когда она рванулась вновь, перехватил поперек пояса и поволок к воротам:

— Тебе его не спасти. Все. Все…

Звенигласка семенила следом, придерживая колдовку за локоть. Василька она осуждала, а Змеелова за задуманную глупость и вовсе приложила бы сковородой, но… что, если в самом деле нет иного способа спастись? Как еще яровчанам отогнать беду, если из оружия один затупившийся меч, а из мужиков, чудом не покалеченных, пятеро против нескольких десятков разбойников?