Калинова Усадьба - Алла Титова Страница 16

— Ой, матушка! — вдруг вскрикнула она, вскакивая. — Заругает ведь!

Данияр тоже вскочил, едва не споткнувшись о корзину.

— Завтра придёшь?

Она замерла. В темноте её лица было не разглядеть, но он слышал её дыхание — частое, сбивчивое.

— Приду, — сказала она чуть слышно и нырнула в кусты.

Данияр остался один. Где-то в бараках лаяли собаки, пахло дымом и вечерней сыростью. Он долго сидел под рябиной, глядя на звёзды, что зажигались одна за другой в тёмном небе, и улыбался в темноте, как дурак. Потом нащупал в траве обронённый ею ромашковый цветок, поднёс к лицу — пахло солнцем и ею.

* * * * *

На следующий день они пошли к реке.

Параскея сама предложила туда пойти — сказала, что там тише и никто из баб не ходит. Данияр пришёл первым, выбрал место на обрыве, где трава была помягче и откуда открывался вид на широкую излучину Свияги. Сидел, смотрел на воду, что текла неторопливо, сверкая на солнце, и думал о том, что с ним творится что-то неладное. Он, видавший виды воин, двадцати трёх лет от роду, дрожал, как мальчишка, перед встречей с девчонкой-сезонницей.

Внизу, у самой воды, кувшинки раскрыли свои жёлтые сердца, над ними кружили стрекозы — синие, зелёные, с прозрачными крыльями. На том берегу паслись козы, и мальчишка-пастух сидел в тени ракиты, лениво перебирая дудку. Всё было мирно, спокойно, по-летнему неспешно. И только у Данияра внутри всё кипело.

Она появилась из-за кустов неслышно, как всегда, — босиком, подол приподнят, чтобы не замочить в росе. Волосы сегодня были заплетены в тугую косу, но рыжие пряди всё равно выбивались и падали на лицо, на шею. Она была такая… живая. Настоящая. И от этого у него захватывало дух.

— Тут рыбы много, — сказала она, садясь поодаль на траву. — Мы с матушкой иногда удим. На уху.

— А меня возьмёте? — спросил Данияр.

Она покосилась на него — серьёзно, изучающе.

— А ты умеешь?

— Не пробовал, — признался он. — Но научусь.

Она хмыкнула, но в уголках губ снова дрогнула улыбка.

— Господское дело — рыбу удить? — спросила она, передразнивая его вчерашнее.

— А что, нельзя? — он поддел её тем же тоном.

Она рассмеялась — впервые при нём. Смех у неё оказался звонкий, колокольчиком, и Данияр почувствовал, как у него внутри что-то переворачивается и тает. Он смотрел, как она смеётся, запрокинув голову, как солнце играет в её волосах, и думал: как же так? Откуда в этой бедной, забитой жизни столько света?

Они проговорили весь день.

* * * * *

На третий день они пошли к ручью, что бежал по дну оврага.

Место было глухое, заросшее ивняком и ольхой. Сюда даже бабы не заглядывали — боялись, говорили, что тут нечисто. Пахло сыростью, мокрым мхом, чем-то сладковатым и терпким. Данияр продирался сквозь заросли, раздвигая ветки, и всё оглядывался на Параскею — она шла за ним легко, уверенно, будто знала каждую тропку, каждый корень.

— Чепуха всё это, — сказала она, когда Данияр спросил про нечисть. — Нечисть — она в людях бывает, а не в оврагах.

Он посмотрел на неё с уважением. Смелая. Не то что городские девицы — те от каждого шороха визжат. А эта идёт по оврагу, где даже мужики бояться ходить, и не вздрагивает.

Они вышли к ручью. Вода здесь была чистая, холодная, бежала по каменистому дну, журчала, переливалась. Параскея села на траву у самой воды, опустила ноги в ручей и вздохнула — глубоко, с наслаждением. Данияр сел рядом — на этот раз ближе, чем вчера. Почти касаясь плечом. Она не отодвинулась.