Интересы короны - Юлия Арниева Страница 172

Старик, хранивший угрюмое молчание с самого начала обеда, внезапно подал голос, мгновенно оборвав мелкие светские пересуды:

— Норфолкский фазан нынче обходится слишком дорого, — проворчал он, ни к кому конкретно не обращаясь и глядя исключительно в собственную тарелку. — Целая кавалькада, лучшие лошади, уйма прислуги и штучные берлинские штуцеры. И всё ради того, чтобы джентльмены из столицы могли изобразить в наших болотах кавалерийскую удаль. В моё время это называлось иначе.

— И какое же, позвольте узнать, лорд Хавершем? — с неизменным благодушием осведомился хозяин дома, явно привыкший к тяжелому нраву старика.

При звуках этого имени я едва заметно приподняла брови, мысленно повторив его про себя. Хавершем. Фамилия показалась мне смутно знакомой, наводящей на какие-то глухие, пока еще не оформившиеся воспоминания, но додумать я не успела.

— Чистейшим притворством, — отрезал старик, и его светлые глаза нехорошо блеснули. — Убита половина дня, разогнана вся птица в округе, а на выходе — полдюжины подстреленных хвостов для дамских шляпок и безнадежно испорченные сапоги. В Лондоне министерские кабинеты трещат по швам от долгов, а государственные умы в Норфолке меряются изяществом выстрелов. Нечего сказать, достойное занятие перед новой кампанией.

— Зато каков свежий воздух, лорд Хавершем! — с улыбкой вмешалась леди Джерси, попытавшись разрядить обстановку взмахом расписного веера.

Хавершем медленно повернул к ней свою седую голову и окинул даму взглядом, полным мрачного, язвительного веселья:

— Воздух в Норфолке превосходный, леди Джерси. Однако он требует хорошего сукна и привычки, а не шёлковых шарфов. Боюсь, уже к вечеру половина лондонских гостей уедет отсюда с лихорадкой, проклиная и наш воздух, и наше гостеприимство.

Леди Джерси с сухим щелчком захлопнула веер и демонстративно отвернулась к своему соседу, решив не продолжать разговор с несносным стариком.

Тем временем сменились блюда. Лакеи сноровисто убрали супницы, обнесли гостей жареным фазаном со смородиновым желе и сочной грудинкой, томлёной в эле, и под воздействием тяжелых вин разговор плавно, но неизбежно переполз на политику и войну.

— Подписанные в октябре предварительные условия — это не мир, а капитуляция перед Бонапартом, — произнес полковник Черч, со стуком опустив на скатерть пустой бокал. — Я утверждал это в мае, когда в Лондоне только поползли слухи о переговорах, и повторю сейчас. Те, кто считает иначе, просто никогда не видели, как работает этот корсиканец. Это затишье нужно ему исключительно для передышки, а вовсе не для союза с Англией.

— Военные круги всегда с большой неохотой встречают мир, полковник, это общеизвестно, — с легкой, едва прикрытой иронией заметил Дауман. — Из министерских кабинетов затишье видится совсем иначе, как долгожданное спасение для казначейства.

— Я читал донесения штаба, молодой человек, и этого достаточно, чтобы не питать иллюзий, — буркнул Черч. — В Египте он действовал по точно такой же схеме. Разница между миром и перемирием, как мне кажется, существенная.

— И тем не менее торговые пути снова открылись, — небрежно бросил лорд Ярмут. Он лениво катал тонкую ножку бокала между пальцами, устремив взгляд куда-то поверх голов присутствующих. — Пошлины уже платятся, сукна уходят в порты континента, и для министерства, уверяю вас, этот факт весит значительно больше, чем любые, даже самые мрачные донесения с мест.