Желтые цветы для Желтого Императора - Екатерина Звонцова Страница 192

— Не может быть, нет, нет… – только и шепнул он. – Зачем? Ради чего? Что это…

— Не останавливайтесь, ну! – рыкнул Кацуо впереди.

Могилы продолжали заваливаться и погружаться в землю, злобный буран сыпал с неба, а ноги так и норовили отказать. Но куда хуже этого холода, бешеной скачки и грохота было другое – то, что стучалось в мысли, но то, что даже в мыслях звучало бы слишком страшно, если облечь даже в самое простое предложение.

«Тетя Сати убила Рури, она, не дядя Юши. Тетя Сати делилась со мной не опасениями, а планами. И если бы у нее получилось, Джуни…»

— Что, если это был обман? – все-таки шепнул Асагао. – Иллюзия…

Он очень надеялся, что Харада кивнет, бросит нечто вроде «Тоже не могу поверить!». Но Харада сначала промолчал – бежал, бежал, волок Асагао за собой, слава богам, хоть не пытаясь, как в давнюю ночь в гэто, забросить на плечо, – а потом, кинув беглый взгляд под ноги, где очередная трещина пожирала снег и землю, выдохнул:

— С такими последствиями? Этой птице явно очень больно. Она не шутки шутит!

Кацуо оглянулся снова. Ничего не произнес, но Асагао задохнулся от такого чужого, непривычного отчаяния, закусил губу, вырвал у Харады руку и побежал сам, еще быстрее, лишь бы не находиться рядом. Все равно там, впереди, где могилы кончались и начинали снова чернеть деревья, уже призывно мерцал одинокий фонарь.

«Я должен был это раскрыть, – читалось во взгляде Кацуо, бережно несшего на руках свою подчиненную. – Потому что это правда, юный принц». Он все понял еще раньше.

Проклиная его, проклиная себя, проклиная правду, Асагао все-таки оглянулся.

Красная птица парила высоко в небе и провожала их горящими глазами, словно готовая вот-вот упасть и разбиться.

19. Она была добрым человеком

Отоки скривилась, закусила губу – и все-таки выдавила благодарную улыбку, после чего взяла бинты и принялась заново перематывать обнаженную грудь. Птица оставила на ее плече и под ключицей менее серьезные раны, чем Кацуо опасался, их оказалось достаточно промыть, смазать и перевязать, обошлось даже без швов. Может, дар не даст случиться заражению.

Кацуо отвернулся, чтобы не смотреть, как зверословка одевается, и лягнул Хараду, который все-таки косился на приятные, гармоничные формы. Уставшей Отоки было явно все равно.

— Давно не видел женщин, господин зверюга? Нечего зевать.

Тот вспыхнул, открыл рот, закрыл, но ограничился тем, что демонстративно пересел подальше, к огню, да еще отвернулся, подтягивая к груди колени и обнимая их. Стал таким же нахохленным, как принц Асагао, молчавший вот уже, кажется, час. Смотря на две их ссутуленных спины, Кацуо закашлялся: пробирал нервный, безрадостный смех.

— Отдохни, – велел он Отоки. – Как можно лучше. В седле будет тяжело.

Зверословка, уже надевавшая фукоби, кивнула и стала медленно, как в полудреме, распускать волосы.

Кацуо вяло, слыша, как хрустят суставы, потянулся и тоже перебрался к очагу. Ночевка ощущалась непривычной, и только сейчас он осознал, насколько соскучился по обычным человеческим условиям. Почти все предыдущие дни они спали на земле и двигались объездами, опасаясь городов и деревень, – если не требовалось что-то купить. Стоило ли теперь соваться к людям, тем более толпой из четырех кан, два из которых подставные? Но после того, что случилось на кладбище, выбора не осталось, да и в такую метель на воздухе не заночуешь. Забрав лошадей и отправив Кику вперед с новыми сведениями, Кацуо, Асагао, Харада и Отоки доскакали до ближайшего городка и ввалились в окраинную гэто, взяли там общую комнату. Старые хозяева встретили их без расспросов: ненастье, видимо, объединяет и смягчает. Метель все не прекращалась, на ветру развалюха печально скрипела: ставнями, ступенями, полостями в стенах.