Аптекарша-попаданка. Хозяйка проклятой таверны - Диана Фурсова Страница 2

Она огляделась, и по спине прошёл холодок — не от температуры, а от ощущения, что в темноте кто-тоесть.

Не человек. Не зверь.

Просто… присутствие. Смотрит и молчит.

Марина сглотнула и пошла к стойке. Там лежал лист бумаги, придавленный камнем. Письмо было написано аккуратным почерком — слишком аккуратным для этого места. Чернила местами расплылись, но слова читались.

«…по воле покойного Хагена Ротта, владельца постоялого двора на тракте Трёх Миль, имущество и права переходят к Элине Ротт…»

Марина перечитала. Ещё раз.

Постоялый двор. Таверна. Наследство.

Дальше шёл длинный перечень: «печь каменная… мебель… два стойла…» — а потом короткая строчка, от которой у неё неприятно сжалось внутри:

«…при наличии долговых обязательств, указанных в приложении.»

Приложение лежало рядом — толстая пачка расписок с печатями. Даты. Суммы. Подписи.

И везде — имя Элины.

Марина — теперь Элина — провела пальцем по цифрам. Даже без привычки к местным монетам было ясно: это не «переживём до зарплаты». Это «похоронят под долгами».

Внизу последней расписки красовалась жирная печать с символом, похожим на перекрещенные ключи.

Ключи.

Она машинально посмотрела на дверь.

И увидела: на засове висел ключ — большой, железный, старый. Такой ключ не потеряешь… если только не захочет сам потеряться.

В горле пересохло. Элина — Марина — шагнула к двери, проверяя, открыта ли она.

Дёрнула ручку.

Дверь подалась легко, пропуская внутрь полоскусерого дневного света. Снаружи потянуло сыростью, мокрой землёй и холодным ветром, который пахнул лесом и дымом костров.

Она вышла на крыльцо — и замерла.

Перед ней тянулся тракт: утоптанная грязь с колеями, по краям — пожухлая трава. Далеко, где-то за холмом, виднелась линия леса. Слева — пара покосившихся домов, словно маленькая деревушка при дороге. Справа — стойла и сарай, в которых было так же тихо, как и в таверне.

А на вывеске над входом, покачиваясь на ветру, висела доска с выжженным названием:

«У Чёрного Очагa».

Название показалось ей издёвкой.

Очаг — символ дома, тепла, жизни.

А здесь было холодно так, будто кто-то вырвал из очага сердце.

— Очнулась, значит, — раздался голос сбоку.

Марина обернулась.

У забора стояла женщина в сером платке и грубой накидке. Лицо — красное от ветра, глаза — щёлочки, в которых читалось не сочувствие, а осторожность. В руках она держала ведро.

— Ты… — начала Марина и запнулась, понимая, что не знает, кто это.

Женщина прищурилась ещё сильнее.

— Ага. Не помнишь? Или опять притворяешься? — Она плюнула в сторону. — Элина ты. Хозяйка. Только хозяйка такая, что лучше бы и не была.

Слова ударили больно. Марина почувствовала, как чужая память подсовывает ей обрывок: этот голос — Грета. Соседка. Та, что носила воду… и сплетни.

— Я… — Марина сглотнула. — Мне плохо было. Упала.

— Упала… — Грета хмыкнула. — Это ты умеешь. И мужиков с собой ронять, чтоб потом не поднялись.

Марина застыла.

— Что?

Грета подняла ведро повыше, будто ставила между ними границу.

— Не делай вид, что не знаешь. Люди у тебя пропадали. В твоей таверне. Кто ночевал — тот потом либо в лесу находился, либо не находился вовсе. И всегда — следы, как от копоти на горле. А ты ходишь живая. С долгами. И с этим… — она кивнула в сторону вывески, — проклятым очагом.