Биатлон. Мои крылья под прицелом - Анастасия Разумовская Страница 2

— Будем жи-ить, — весело напевая, я отправилась в туалет.

Скоро все начнут просыпаться, и мне не хотелось бы мешать им готовиться к работе и учёбе. Ванную комнату папа тоже превратил в душевую со сливом в полу. Очень удобно мыться, можно даже с кресла не сползать.

Когда я вылезла из душа, мама уже будила Эльзяту, младшенькую. Ей было почти четыре года. Отец хотел назвать малышку Олимпиадой в честь моей победы на зимней олимпиаде, но…

Но.

Ну и… хорошо, что не назвал. Эльзята по-калмыцки означает «Счастливая». Великолепное имя для девочки, я считаю.

— Иляна-обезьяна! Иляна-обезьяна! — Зурган, семилетний бесёнок, схватил поручни моего кресла и закружил меня, хохоча.

— Вот я тебя! — сердито выпалила я.

Изловчилась, перехватила его тонкие ручки и бросила брата себе на колени, шлёпнула по попе, легко, конечно. Зурган только хохотал, повизгивая, и брыкался. Вот шалун! И придумал же! У меня слов не было то ли от смеха, то ли от возмущения.

Я очень люблю моё имя. В школе его всячески пробовали «приласкать» или сократить, но я отстояла собственное право называться Иляной, только так и не иначе. А тут! И кто! Дю, младший брат!

— Иляна, Зурган, — строгий и усталый мамин голос застал нас врасплох, — как вы себя ведёте?

Мы переглянулись.

— Зурган, у тебя портфель собран?

Смуглое лицо озорника вытянулось, и первоклассник бросился в «мужскую» комнату. Не собран, понятно.

— Иляна, — мама подошла ко мне, — не позволяй так вести себя по отношению к тебе. Это неуважение. Ты его почти на двадцать лет старше. К тому же он мог повредить твоё кресло. Или тебя не волнует, что отец работал на него полгода?

Я опустила глаза. Мне стыдно. Вот о коляске я как-то вовсе не подумала… Мама поджала губы:

— Прости, но теперь мы не можем позволить себе выкидывать на ветер такие деньги.

Из-за меня. Мои родители вкладывались в меня с моих девяти лет. С тех самых пор, как отец, приехав в Петербург в командировку, внезапно услышал от меня: «Я хочу стать чемпионкой. По биатлону». С тех пор как их с мамой общие попытки отговорить меня от снежного безумия не увенчались успехом.

— Ты калмычка, Иляна! — возмущалась тогда мама. — Где лыжи, а где — Калмыкия⁈

А отец просто взял и поверил в меня и мою мечту. И отдал меня в школу биатлона, а сам перевёлся на работу в Питер. Потому как в Элисте биатлона нет — мама права. А на возмущения супруги ответил просто:

— У неё прадед в Великой войне был снайпером. А снег… Ну должен же кто-то быть первым.

И его вера в меня была сильнее даже, чем моя. Как много раз, когда я, рыдая, приходила домой и хотела сдаться, он обнимал меня, сажал на колено, и, давая возможность прорыдаться в могучее плечо, нашёптывал:

— Ты первая, Иляна. Первым всегда тяжелее. Но однажды тебя узнает весь мир. И тебя, и Калмыкию.

И пел мне долгие степные песни. Он любил их. Я была его надеждой, его гордостью. Пока тот трамплин не обрушил все наши мечты и надежды. А все деньги, которые я заработала на соревнованиях, ушли на долгую-долгую и бесплодную реабилитацию. Но и тогда папа ни словом не упрекнул меня. Просто перешёл на другую работу, вахтами.

— Альмана, почему ты до сих пор не собрана? — закричала мать из соседней, «женской» комнаты.

Альме четырнадцать, и переходный возраст даётся ей очень тяжело.