Любимая таю императора - Вера Ривер Страница 25

Смотрю в потолок. Там тоже роспись — едва заметная. Луна среди облаков. Или жемчужина? Или глаз, смотрящий сверху?

Думаю о своей комнате. Угол за ширмой. Жесткий футон. Пятна на потолке от протечек. Холод зимой. Духота летом. Тараканы. Крысы. Вонь из выгребной ямы.

Думаю о девочках. Юки с её вечными слезами. Томоко, грызущая ногти. Другие — безликие, сменяемые. Приходят. Уходят. Исчезают. Как Нана.

Думаю о госпоже Мурасаки. Сейчас она, наверное, считает вчерашнюю выручку. Вычитает долги девочек. Добавляет проценты. Бесконечная арифметика безысходности.

И понимаю — не вернусь. Дажеесли раскроют обман. Даже если демон придет за мной. Даже если госпожа Мори вырежет на моем лице такой же шрам.

Лучше умереть Наной Рэй в шелковых простынях, чем жить Мики на жестком футоне.

Лучше быть красивой ложью, чем уродливой правдой.

Лучше чужая жизнь, чем своя смерть.

Закрываю глаза. В темноте вижу красные глаза демона. Но теперь они не пугают. Пусть придет. В этой комнате даже смерть будет красивой.

Засыпаю. Или притворяюсь, что сплю. В чужой жизни трудно отличить сон от яви.

Снится колодец. На дне — не Нана. Я. В грубом хлопковом кимоно. С грязными ногтями. С непокрашенными губами.

А наверху, у края колодца, стоит Нана. В моем теле. Улыбается. И считает.

Раз — камень летит вниз.

Два — еще один.

Три — темнота.

Просыпаюсь от того, что кто-то трогает мое плечо. О-Цуру. В руках — кимоно. Другое. Вечернее.

— Пора готовиться, госпожа. Учителя ждут.

Пора. Пора учиться быть той, кем никогда не была.

Самой дорогой таю города.

Мертвой женщиной в живом теле.

Наной Рэй.

О-Цуру одевает меня с той же методичностью, что и утром. Но кимоно другое — бледно-лиловое, как сумерки. Простое на первый взгляд, но ткань дорогая — шелк такой тонкий, что просвечивает. На подоле — едва заметная вышивка. Ирисы? Нет, глицинии. Падающие вниз, как дождь.

— Для занятий, — поясняет О-Цуру, затягивая оби. — Госпожа Танака не любит яркие цвета. Говорит, отвлекают от движения.

Госпожа Танака. Учитель танцев. Запоминаю.

Шпильки простые — черное дерево без украшений. Но в каждой — маленькая жемчужина на конце. Настоящая. О-Цуру втыкает их в волосы — три штуки. Четвертую держит в зубах, раздумывает, потом убирает.

— Слишком много будет, — бормочет себе под нос. — Госпожа Танака скажет, что это не концерт.

Белые таби на ноги. Мягкие, новые. На большом пальце правой ноги — маленькая заплатка. Едва заметная. Но есть. Даже у Наны Рэй есть заштопанные носки? Или это О-Цуру экономит, не выбрасывает еще пригодные вещи?

Комната для занятий в другом крыле дома. Идем по галерее — солнце уже высоко, тени короткие. В саду садовник подстригает кусты. Тот же, что утром? Или другой? У него на спине — мокрое пятно в форме бабочки. Пот. Или просто совпадение.

Комната пустая. Совсем. Только татами на полу и зеркало на стене. Большое, вовсю стену. В нем отражаюсь вся — от макушки до белых таби. Выгляжу... правильно. Как таю на репетиции. Может, это и есть я теперь?

Дверь открывается. Входит женщина.

Полная. Нет, толстая. Нет — огромная. Как три обычных женщины. Кимоно на ней натянуто, швы вот-вот лопнут. Лицо круглое, как полная луна. Подбородков три, может четыре — сливаются.

Но...

Идет она как дым. Как вода. Как что-то, что не имеет веса. Татами даже не скрипят под ней. А подо мной скрипели, хотя я в три раза легче.