Стужа - Даха Тараторина Страница 27

— А кто сказал, – недобро усмехнулся Мороз, – что музыку только живые играют?

И шагнул в непроходимые заросли елок. Те приподняли тяжелые мохнатые лапы, пропуская господина; колдовской посох скакнул следом, как привязанный. Снег посыпался сверху сплошной стеной, но пред Морозом расступился, словно кто занавески раздвинул. И Стуже открылся совсем иной лес.

Сызмальства дзяды[31] стращали ее и остальную малышню: не ходите, мол, к Сизому лесу, не то беда приключится. В чаще лишь Мороз обитает, одинокий да злой. Богатырь Без Имени заключил его в ловушку давным-давно, и колдун мается, не в силах вырваться. Лишь иногда, коли дневное светило недодаст тепла, а небесные пряхи отвлекутся, Мороз высунется из западни да попортит водоемы и озимые посевы. И тогда надобно отпоить его кровью девичьей невинной, дабы не бесчинствовал.

Сызмальства знала Стужа, что нет в ледяном царствии ничего хорошего: ни жизни, ни света, ни цвета. А вышло так, что ошибались и девица, и старики мудрые. Потому что посреди страшной чащи горел огромный костер, а вокруг него скакали, плясали да пели на все лады существа в ярких одеяниях – алых, рыжих, золотых. Лица их скрывали расписные личины – какая с улыбкой, а какая и со злобным оскалом, – но руки и ноги были не человечьими. Мелькали копыта, лапы да пушистые лисьи хвосты, людские наряды топорщились там, где хребты причудливо изгибались и колени гнулись в обратную сторону.

Мороз опустил свою ношу, но Стужа намертво вцепилась в его кожух:

— Кто это?

Коса норовила встать дыбом: от чужого ликования делалось жутко и по-колдовски весело.

— Неужто не узнала? Вы ведь с ними бок о бок столетиями живете и прозвания им придумываете.

— Это… нечисть?

Мороз басовито захохотал:

— Тебе виднее. Но промеж собой они зовутся безлюдинцами. Вон тот низкорослый, с бородой до пят, обитает в ваших избах. Вон та образина из реки вылезла. А вон те… Видишь, милуются? И вовсе людьми были, да померли и покоя не нашли. Есть и зверье: лисы, зайцы, медведь…

Косолапого Стужа и сама узнала. Личина у него была человечья, с нарисованным румянцем да чернеными бровями, подпоясанная рубаха и рукавицы, но заместо портков – мощные мохнатые ноги. Медведь играл на свирели и лихо отплясывал, подпрыгивая и ударяя в воздухе одной когтистой лапой о другую.

— Никак перевертыши! – ахнула Стужа.

А Мороз поправил:

— Двоедушники[32]. В чаще им тесно, но и в деревнях места не находится. Вот и слоняются меж тем и другим… И лишь в такую ночь, как сегодня, надевают маски, чтобы принять свое истинное обличье.

Пламя расписывало лес багряными красками, делало острее тени и открывало сокрытое, робко, издали, касалось лица снежного колдуна, и Стуже чудилось, будто то неуловимо меняется. Разглаживаются усталые морщины, тает иней на бровях, темнеет борода. Огонь теплился в глубине черных глаз-угольев. Несмелый, почти потухший, но все еще живой.

Дрова в костре трещали и плевались, в воздух то и дело взлетал пепел. Он порхал, догорая на холоде, и оседал на тулупах и шерсти пляшущих. Одинокая искра долетела и туда, где стояли Мороз со Стужей. Нерешительно покрутилась и наконец, как усталая бабочка, опустилась на щеку колдуна. Не успев подумать, Стужа смахнула ее ладонью. Щека у Мороза была теплая – видно, костром нагрелась. Он медленно повернул голову: