Кулинарная магия: Моя прекрасная повариха. Самый вкусный пирог в мире. Черничная ведьма, или Все о десертах и любви - Лариса Петровичева Страница 288

— И что же ваш отец? – спросила я, уже зная, каким будет ответ. – Он согласился?

Саброра грустно рассмеялся.

— Конечно! Тогда он окончательно исправил бы меня. Отец перевез меня в другую клинику, и я смог оттуда сбежать в ночь перед операцией. Не хотелось, знаешь ли, сделаться идиотом и ходить под себя. Тот хирург был отличным врачом, но я ему не верил. – Саброра сделал паузу и добавил: – Как я вообще мог кому-то верить, если мой отец бил меня током?

— Кто-нибудь мог за тебя заступиться? – спросила я, запоздало заметив, что перешла на «ты». Впрочем, какое уж тут может быть «вы», если человек доверяет мне настолько, что рассказывает такие глубокие и личные вещи. – Мама, другие родственники? Друзья семьи?

— Мать умерла, рожая моего младшего брата… умерла вместе с ним. Особенных друзей у нас не было, да и то сказать, это были друзья моего отца, а не мои. Гвидо, конечно, горевал и переживал за меня, но отец просто рассыпал бы его, если бы он осмелился вмешаться.

Мне представился маленький мальчик, который в одиночестве бродил по комнатам и коридорам угрюмого старого дома, мальчик, которому не с кем было поговорить, которого некому было защитить. Сердце сжалось от сочувствия и тоски.

— И ты сбежал, – прошептала я.

Саброра усмехнулся, но теперь в его усмешке было торжество.

Я словно наяву увидела, как он прячется в огромном мусорном ящике среди отбросов и грязи. Вот ящик вывозят за пределы клиники, мусорщик цепляет его крюком и волочет прочь. Тогда Саброра поднимает крышку и выскальзывает на свободу.

— Да, сбежал. Пришел в полицию, рассказал все как было и добавил, что покончу с собой, если меня вернут отцу. Меня, конечно, вернули бы, но так совпало, что в тот момент в отделении отирался журналист, собирал материал для статьи… Он все услышал и сказал, что статья обязательно будет, и в ней напишут и обо мне, и о работе полиции. Так что меня отправили в приют, потом в школу инквизиции, и к отцу я уже не возвращался. Потом отец прислал мне письмо с родительским проклятием. Я ему не ответил.

Когда Саброра закончил рассказ, я неожиданно поняла, что стало совсем темно. На улице зажглась цепочка фонарей, кто-то из слуг заглянул в сад и, убедившись, что мы просто сидим на скамье, ушел обратно в дом. На душе было сухо, пусто и очень горько. Мне было жаль мальчика, которого изувечил единственный родной человек. Мне было невыносимо стыдно из-за того, что я почти заставила его рассказать мне об этом. Но я хотела надеяться, что ему стало легче. Пусть хоть немного, но легче. Теперь рядом с Сабророй был человек, с которым он смог разделить свою боль.

— Как ты думаешь, может ли наша ведьма быть душевнобольной? – спросила я. – Может быть, твой отец ставил на ней эксперименты? И теперь она преследует тебя, чтобы отомстить?

Саброра одарил меня снисходительным взглядом. Посмотрел на коробку, тихо стоявшую рядом, так, словно только сейчас вспомнил о торте.

— Я не наводил справок о его исследованиях, – признался Саброра. – Я вообще ничего не хотел о нем знать.

— Знаешь что? – сказала я. – Пожалуй, нам с тобой очень нужно сделать еще одну вещь перед чаепитием. Одну очень важную вещь.

* * *

Мы вошли в дом. В столовой накрывали поздний ужин – судя по запаху, рагу из кролика с овощами. Гвидо неторопливо поправлял одну из ламп, и я обратила внимание на небольшую лесенку, на которой он стоял.