Кулинарная магия: Моя прекрасная повариха. Самый вкусный пирог в мире. Черничная ведьма, или Все о десертах и любви - Лариса Петровичева Страница 289

Когда дворецкий спустился и отряхнул руки, то я сказала:

— Гвидо, помогите нам, пожалуйста. Поможете?

Кажется, Саброра понял, что я хочу сделать, и меня радовало, что он даже не пробует сопротивляться. Он просто стоял, молчал и смотрел куда-то в свое прошлое – возможно, в тот день, когда вернулся в этот дом и подошел к портрету своего отца.

— Разумеется, госпожа Эрна. – Гвидо с достоинством улыбнулся. – Что нужно сделать?

— Снять тот портрет, – указала я на картину, повернутую лицом к стене. – В сад мы ее сами вытащим.

Гвидо с искренним удивлением посмотрел на хозяина дома. Саброра держался так, словно смотрел на какую-то ведьму, которая горела на костре, и ему нравилось то, что он видел.

Дворецкий перевел взгляд на меня и спросил:

— Вам потребуется что-то еще?

— Жидкость для розжига, – решительно ответила я. – У вас есть?

— На кухне найдется.

Саброра стоял молча. Когда Гвидо вернулся и, протянув мне темно-зеленую бутылку с вонючей жижей и картонную коробку с длинными каминными спичками, пошел к лесенке, инквизитор произнес:

— Незачем вам туда лезть, Гвидо. Я должен сделать это сам.

Его слова согрели меня. Меньше всего я хотела, чтобы ему было плохо. Занозы, которые заставляют тело и душу гнить, нужно вырывать с корнем – и лучше поздно, чем никогда.

На всякий случай Гвидо сделал несколько шагов в сторону. Саброра забрался на лесенку, снял портрет с крючка и сбросил его на пол. Портрет перевернулся, и я увидела изображение седого мужчины с волевым суровым лицом и сжатыми в нить губами. Серые глаза смотрели так, словно собирались заглянуть в самые сокровенные уголки души. Надо же, а ведь кто-то шел к нему лечиться…

— Понесем? – спросила я.

Саброра спустился и, махнув рукой, отправил в сторону картины облако искр. Портрет медленно поплыл к выходу. Энрике Леонардо Саброра смотрел так свирепо, словно надеялся остановить своего сына. Наверно, у него был именно такой взгляд, когда он привязывал двенадцатилетнего мальчика к операционному столу и пускал ток.

Во мне вновь ожила злость. Как можно делать такие вещи с собственным ребенком? Каким бессердечным мерзавцем нужно быть? И самое страшное – для всех остальных он был врачом, спасителем, другом. Ему верили.

— Почему он ненавидел инквизицию? – спросила я, когда мы вышли в сад.

Портрет прогрохотал по ступеням, холст порвался, и отец Энцо лишился куска головы. Саброра улыбнулся. Во мраке, мягко подсвеченном уличными фонарями, его улыбка была наполнена торжеством. Он собирался победить свое прошлое, а для этого нужна сила духа, и у Саброры она была. Я поняла это в ту минуту, когда он спрыгнул с балкона, чтобы спасти меня от кабанов.

— Потому что его бабка была ведьмой, – сказал Саброра.

Да, что-то в этом роде я и ожидала услышать. Неудивительно, что в его отце зародилась ненависть.

— Злонамеренной, к сожалению. Ее сожгли… Но отец любил ее всем сердцем. Она воспитывала его, делала для него все, что могла. У них было такое глубокое духовное родство. Знаешь, я пытался оправдать его. Говорил себе, что он испытал много горя, когда мою прабабку казнили. У него и правда словно отрезали часть тела. Но…

Он пинком отбросил разорванный портрет на дорожку и взял у меня бутылку с жидкостью для розжига.

— Но он был психиатром. Врачом, который мог себя исцелить, но не стал. Ему оказалось легче и приятнее пытать своего сына.