Другой Путь - Владимир Бабкин,Виталий Сергеев Страница 29

Знала ли о наших играх Лизавета? Конечно. Там всегда вокруг нее находятся умные и коварные люди, которые сообщат Матушке все, что было и чего не было – тоже. Лесток, например. Говорят, что Шетарди скоро вернется в Россию. Будет еще интереснее партия.

— Что скажешь о мире со Швецией, государь?

Пожимаю плечами.

— Матушке виднее. Хотя я бы предпочел, чтобы Гельсингфорс отошел к России.

Кивок.

— Понимаю, государь, ты там кровь проливал свою и чужую.

Соглашаюсь.

— И это тоже. Но там и гавань хорошая. Нашему флоту пригодилась бы передовая база на Балтике. К моему разочарованию, дипломаты договорились иначе. А жаль. Пей чай, Андрей Иванович, а то опять остынет.

Усмешка.

— Ничего. Думаю, что ТВОЯ КАТЯ, порадует нас еще свежезаваренным чайком. У нее хорошо получается. Сразу видно, что У НЕЕ ВСЕ ХОРОШО ПОЛУЧАЕТСЯ.

Киваю, глядя на шахматы, отвечаю неопределенно:

— Да. За что и ценю.

Мой гость ответил тоже с неопределенным намеком:

— Приятно иметь такую крепостную.

— Я вообще люблю приятные вещи, Андрей Иванович. Что говорят в высшем свете Петербурга?

— Кто ж знает, государь?

— Ты, например, Андрей Иванович. По роду службы ты должен знать, кто где и о чем болтает. Потому и спрашиваю.

Отпираться от очевидного он не стал и лишней напускной скромностью не страдал.

— Есть такое, государь. Вас с Анастасией Павловной все еще обсуждают.

— И что говорят?

— По-разному, государь. Девицы ей завидуют черной завистью и обязательно толкнут в спину, стоит ей оступиться. Отцы благородных семейств выжидают. Позиции Бестужевых усилились, и это нравится не всем.

Я кивнул. Ничего нового он мне не сообщил.

— А кто отец Кати?

Вопрос был неожиданным, и Ушакову удалось меня удивить.

— А в чем вопрос?

— Да нет, особо ни в чем. Просто порода чувствуется. Простые крестьянки так не выглядят и не одеваются так.

Пожимаю плечами.

— Одевается так, потому что я так хочу. Мне не хочется, чтобы моя горничная ходила по дворцу и улице в сарафане и лаптях каких-нибудь.

— Понимаю. Но породу все равно никуда не спрячешь ни за какими сарафанами. Уверен, что Катя в сарафане выглядела слегка чужеродно.

Вот жук. Вновь неопределенно отвечаю:

— Нормально выглядела. Мне просто сарафаны не нравятся, вот и все.

— Понимаю. Шах тебе, государь.

Так мы и до мата мне дойдем с этими разговорами. Выбил меня Ушаков из колеи своими вопросами.

Умеет, гад!

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 10 июля 1743 года

У меня сегодня трехдневный выходной. У Насти случились женские страдания и теперь три дня она будет у себя дома, в окружении служанок и семейного лекаря. Вот и славно. Слишком много времени уходит на всякие куртуазности в ущерб важному.

В принципе, я был доволен. Дела шли своим чередом. Мне даже «смягчили условия содержания» – теперь я могу оставаться в Санкт-Петербурге даже когда императрица в Царском Селе. Более того, я волен делать что хочу и встречаться с кем хочу. Уезжать из Питера без отдельного разрешения не могу – это да. Но большинство нужных людей все равно находятся в столице. Если что – могу и вызвать в Санкт-Петербург, оплатив дорогу. Нынче я не совсем нищий и могу себе позволить не только лишнюю чашку дорогого чая для Ушакова.

К счастью, в эти конкретные три дня Матушка не собирается устраивать никаких балов, ассамблей и прочих мероприятий. Мне можно заниматься делами. Чертежи, планы, расчеты. Отчеты.