Соната Ужа - Ника Ракитина Страница 3

При свете гнилушек Агле грубыми стежками суровой нити зашила кисть висельника в рядно и повесила на шею вместо оберега. А покойника схоронила в песчаной яме под бревном, забросав сучьями и ветками, тщательно присыпав лесным сором, чтобы не раскопали звери.

И убежала прочь, потеряв платок с головы, замурзанная, разгоряченная, потная, но донельзя счастливая.

* * *

Не стоило заходить в придорожную корчму, потерпеть бы до близкого города, но очень уж захотелось горячего. Подавальщица встречала Агле неприветливо и потребовала показать деньги, но обслужила, брякнув на грубый стол глиняную миску супа с зайчатиной и капустой и деревянную ложку, черную и глубокую. Суп был недосолен, но Агле ела так, что трещало за ушами.

Подавальщица принесла второе: ту же зайчатину с капустой, но уже в рагу, а еще кусок хлеба и кружку вина. Агле проглотила вино целиком, опьянев с непривычки.

Яростно зачесался правый глаз. Нет бы бежать сразу — девушка поскребла его и разморено прислонилась к стене. Тепло и сытость заставили дремать обычную осторожность.

Крыжаки обсели ее беззвучно, как коты. Левый зажал рот и обхватил рукою горло. Правый полез лапать грудь. Оберег с лапкой висельника посчитал мешочком с драгоценными камнями. Оба сразу же утратили плотский интерес. Разрезали ножом шнурок, оцарапав девушке шею, вспороли суровую нитку и вытрясли на стол содержимое.

Крыжаки отшатнулись, служанка завизжала. Агле толкнула стол вперед, пытаясь сбежать. Ее выволокли на середину обеденной залы, повалили на пол и били ногами по животу и голове. А голоса из гримуара пристыжено молчали.

— Хватит.

Девушка приоткрыла заплывший глаз. На лестнице стояла женщина лет на десять старше ее самой, двадцати семи-двадцати восьми, хотя сперва показалась Агле очень старой. Высокая, худая, с по-мужски остриженными волосами, в меховой мантии без рукавов поверх платья — если унылый серый мешок можно было так назвать.

Крыжаки повиновались мгновенно — как почувствовавшие плетку псы. И Агле сжалась, ощутив исходящую от женщины власть. Незнакомка тоже была ведьмой.

Она шагнула ближе, и девушка разглядела лицо сердечком, тонкие морщинки на лбу и у носа и яростные зеленые глаза.

Только у одного человека могли быть такие глаза: у князя Юргена. Дед Роман рассказывал Агле про весь их княжеский ведьмачий род. И что могли перекидываться в ужей.

И что отец Юргена умер наглой смертью оттого, что в жажде власти перебил всю родню и развесил на крестах вдоль дороги между столицей Састиной и замком Вакарас.

Но как бы ни был старый князь суров, ведьмам и ведьмакам при нем жилось не в пример свободнее, чем при "псах" Синедриона, подмявших под себя Подлунье.

А незнакомка одним взглядом оценила высохшую пясть на столе.

— В курию ведьму для дознания? — спросил крыжак мрачно.

— Захотела дуреха везучей воровкой стать, — голос зеленоглазой звучал чуть хрипловато. — Это дело копного суда, не Синедриона. Повесят дуру, всего делов. А жаль. Поднимите ее, посадите. Только нож держите у горла.

Пока крыжаки исполняли приказ, незнакомка перетряхивала суму Агле и все рылась в ней, чувствуя гримуар, едва не выскребывая дно. Не нашла. Сердито отбросила.

— Как тебя звать?

— Агле.

— Родители есть?

— Сирота.

— Хорошо.

Из ножен у пояса незнакомка вытянула нож: не такой, как у Агле — тяжелый и грубый, — а с узким острым клинком для свежевания шкур. Оттянула назад голову ведьмы, отрезая густую прядь кучерявых волос. Обтерла ими текущую из царапины на шее девушки кровь. Агле взвыла, но нож крыжака у горла забиться помешал.