Соната Ужа - Ника Ракитина Страница 2

Агле умяла миску и попросила еще. Дед Роман запрещая покачал головой. За зиму он почернел и похудел, напоминая лесного идола. А волосы, стриженные под горшок, и длинная борода стали вовсе белыми.

— Мое время пришло, — сказал он. Указал на туго набитую сумку на лавке. — Там все, что тебе понадобится в дороге. В другие хаты не заглядывай. Заберешь мою силу — уходи отсюда.

— Я боюсь.

Дед притянул Агле к костлявой груди. Обрядил в кацавейку с лысыми беличьими хвостами. Привесил к поясу тяжелый нож. И полез ногами под свод подпечья, скрываясь до половины. Он кряхтел, лежать было неудобно. Агле же, пользуясь минуткой свободы, выскочила на крыльцо.

Хаты в сельце стояли унылые, хмурые. Вокруг ни живой души. И дым не шел. Зато отчетливо смердело тленом.

Агле, качнувшись, ухватилась за приставленные к стенке вилы. С ними вернулась в хату.

— Де-ед! Ты же спасти их мог! Филином оборотиться, к добыче дорогу показать. Хоть мышей принести!

Дед закряхтел и заперхал из-под печи:

— Я и носил. Тебе.

— А они?

Он подтянулся на локтях вперед:

— Ох и дура ты, Агле. Учил-учил тебя уму-разуму, а что воду в ступе толок.

Роман сложил ладони ребрами и растопырил пальцы:

— Вот так знающие видят мир.

Схлопнул ладони до узкой полосы:

— А вот так — остальные. Ползут колеей, в которой им привычно и удобно. А все, что их пугает — стараются уничтожить. О себе думай. Выживай. Заступника ищи, для которого нужда в твоем даре будет сильнее страха перед ним. Тогда только спасешься.

Он опять раскашлялся:

— Водички дай.

Агле нагнулась, протягивая надколотую чашку. Дед пил медленно, со смаком, капли кропили рубаху и бороду.

— Думаешь, окажи мы себя, выручи — нас обнимать бы кинулись? Да сразу бы и убили, забыв все добро. Ты драгоценность, тебя я должен был спасти. Оттого и в дрему погрузил, чтоб селянам на помощь не кидалась, золотое сердце. Прими силу, возьми меня за руку.

— Не хочу, — Агле разревелась.

— Внученька, любушка. Не возьмет меня смерть. Мучиться буду, криком кричать, — молил дед, добавляя власти в голос, так что девушка клонилась былинкой под ветром, пока пальцы не соприкоснулись. — Скажи, что по доброй воле берешь!

Власть ушла.

— Деду!

Вилы стукнулись об пол, заточенное острие попало в плечо Роману, на рубахе расплылось кровавое пятно.

— По доброй воле беру! — крикнула ведьма так, что охрипла. Сухой кашель разодрал горло. И пока она пыталась вернуть дыхание, дед Роман отошел.

Агле выбросила вилы за дверь. Вытащила деда, словно невесомого, из-под печки. Уложила на лавку и сама легла рядом, обнимая. Солнце сдвинулось, и в хатенке стало темно.

Девушка стряхнула воспоминания, как звери отряхивают воду, затолкала подол юбки за пояс и полезла на дуб, босыми ногами нащупывая выступы и неровности коры. По суку добралась до висельника и обрезала веревку. Повиснув, спрыгнула вниз с ним рядом.

— Я похороню тебя. Но возьму плату.

Тело молчало.

Агле дотащила его до бревна, присмотренного загодя, и положила на мшистую поверхность правую руку покойника. Тяжелый нож легко отделил иссохшую плоть и кости. И вожделенная пясть оказалась у ведьмы в руках. Кисть почернела, скрючилась, высохла до погремушечного щелканья и ничем не пахла.

Разделить бы ее на фаланги, растолкать в разные места, а часть и продать знающим людям, как нашептали голоса. Но жадность одолела. Ведьме хотелось все. Всю ее силу.