Соната Ужа - Ника Ракитина

Глава 1

1492 год, май. Тракт Дьена — Састина

— Кто ваш князь?

— У нас нет князя.

— Неправда! Над каждым есть князь.

Агле, ведьма из Катина Яра, открыла глаза. Резко села и долго выдыхала, ничего не видя в темноте, пока вещий сон расплывался и блёк.

Майская ночь висела над землей — пахучая, душистая, как волосы, укрывающие лоно. И такая же теплая. Скрипели кузнечики, вдалеке расхохоталась сова.

Агле передернула лопатками, отлепляя влажную рубаху. Погладила мох, на котором спала. Только снов стоит бояться. А в лесу весной не выживет разве что глупый или ленивый.

Глаза постепенно привыкали к темноте. Вот уже стали видны стволы деревьев на фоне чуть более светлого неба, словно в шубу, кутающегося в тяжелые облака.

Вот тягуче скрипнуло дерево — они иногда скрипят сами по себе, без ветра. Где-то капля шлепнулась на лист. Звезд видно не было, чтобы узнать, точно ли наступила полночь. Но голоса из дедова гримуара вряд ли сильно осерчают, если Агле ошибется в ту или другую сторону. А до висельника всего поляну перейти. Вон он качается на вытянутом дубовом суку. Дубу полегчает, если мертвеца снять.

Для казненного все равно — «тау» или «глаголь», но знающий знает: удачу в воровстве приносит только рука повешенного. Сельцо Агле никогда больше не будет голодать. Если когда-нибудь воскреснет.

Беда пришла в Катин Яр хрустальной ночью в конце декабря, когда волки порезали всех овец. Часть туш они оставили, можно было свежевать и есть. А еще спасал перевоз. Но к середине января ударили морозы, река встала, и по ней можно было ездить туда и сюда, не ища парома.

Мороз сделал снег гладким, и в сельцо по укатанной дороге явился сборщик налогов, квестор Синедриона, с крыжаками. Эти оказались хуже волков, отобрали все подчистую. Квестор еще бил деда Романа, деревенского старосту, пытая, кто у них князь и почему вовремя не платят десятину. А он, квестор, сам не намерен ноги ломать, пырясь в эту глушь.

Под конец сборщик швырнул мешочком проса деду в лицо от щедрот. Дерюга разорвалась, просо просыпалось на земляной пол избы. Дед сгребал его ладонями и плакал.

Уже тогда они мешали муку с опилками, чтобы хватило на подольше.

В феврале начались снегопады. Охотники не рисковали выбраться в лес, чтобы не потеряться в метели, а которые рисковали — возвращались без добычи или не приходили вовсе. Наступил голод. Подъедали солому со стрех и мох с колодезных срубов. Маялись животами.

Первыми отошли младенцы и старики. За ними — тяжело — мужчины. А к первой траве в Катином Яре остались только Агле да дед Роман.

Последние полтора месяца провела девушка в полузабытьи, почти не вставая с лежака. По ночам ей снились сны — странные и страшные. Черная книга. Чьи-то голоса. И сидящий на жерди для сушки трав седой филин с оранжевыми глазами.

Дед кутал Агле. Отпаивал ее крепкими травами. А раз поднес тетеревиный бульон. Ни до, ни после не пробовала девушка вкуснее. Он разгонял кровь по жилам, а желудку возвращал почти забытую легкую сытость. Но разбудить ее толком так и не смог.

Разбудило солнце, жарким пятном упавшее в открытую дверь. И холодный воздух, влезший под вонючие овчины. Вставалось тяжело, кости ныли, как у старухи. Но потом Агле расходилась, а суп из крапивы и сныти с волокнами мяса согрел и добавил сил.