Спящие боги - Ульяна Черкасова Страница 300

Облака сверху налились алым, точно напились пролитой крови. Шёл снег, только снежинки были горячими, серыми и отдавали тленом во рту. Они медленно кружились, оседая на землю, попадали в ноздри и распахнутое горло, и Корвус давился ими, ощущая пыль и пепел.

Пепел.

Небо пронзил протяжный рёв, точно огромный корабль кружил вокруг, и звук его мотора раскатистым эхом разлетался над Озёрным краем.

Красное. Серое. Чёрное. Мир превратился в кровавый потёк. Он разбился. Он умер.

А Корвус всё никак не мог умереть, и что-то уродливое, извращённое и противоестественное держало его на этом свете и никак не позволяло уйти. Сердце билось в ушах так громко, что он готов был оглохнуть. Он крутил глазами в пересохших глазницах, но не видел ничего, кроме багрового марева.

Вокруг, в пепельной мгле, реяло нечто… Живое. Смертоносное. Яростное. Пробудившееся.

Издалека, ломаясь о рёбра холмов и частокол обгоревших деревьев, пронёсся гул и пробрался внутрь, под черепную коробку, впился когтями и зарычал.

Оно было рядом. Совсем рядом…

Пальцы впились в раскалённую землю. Корвус зажмурился.

— Создатель, – сорвалось с безгубого рта. – Если ты слышишь, то забери меня сейчас. Я… я много согрешил и в том раскаиваюсь. Умоляю…

— Пресвятая Лаодика, спустись к Золотым вратам Дворца Света…

Молитва прилетела из багрового тумана, точно рождённая бредом агонии и ужасом минувшей ночи. Корвус даже не задумался, реально ли это, но всё внутри него отозвалось на знакомые с детства слова.

Этот голос. Он пах покоем и смирением.

— Встречай сестёр и братьев моих, ибо я молю о них и скорблю.

Он ласкал прохладой весеннего утра и первых цветов, что не знают ни зноя, ни духоты, но поцелованы росой и первыми дождями.

— Да прости им слабости их и ошибки, ибо они смертные люди.

Он обволакивал нежностью матери и теплом родного очага – неведомого, никогда не виданного, не испытанного.

— Озари их светом своей мудрости, царица…

На глазах выступили слёзы. Они вдруг полились по вискам, в уши. Корвус захлёбывался кашлем и рыданиями. Багровые кровавые небеса разверзлись и схлопнулись в чёрную бездонную дыру над ним.

И впервые за долгие годы он поверил так же сильно, всепоглощающе и искренне, как в детстве в Создателя, в добро, в счастье, в то, что даже его – такого изуродованного внутри и снаружи – ждёт в конце концов его собственное царство небесное, где он найдёт и покой, и понимание, и принятие.

И вдруг навалилось мучительное, сладкое, возносящее наслаждение от жизни, от этой ужасной, страшной, пугающей, но такой восхитительной жизни. И захотелось снова подняться, побежать, вдохнуть свежий морской воздух, коснуться травы, ощутить дождь на своей коже и закричать во всё горло, засмеяться, заплакать – сделать всё, что делает живое живым.

— Создатель, – Корвус зажмурился и облизал свой уродливый рот. – Создатель, прими меня…

И замер, приготовился, предчувствуя свой конец.

— Бран…

Молитва оборвалась. По мягкой, припорошённой пеплом земле, застучали торопливые шаги.

— Бран… Это ты? Ох, Создатель…

— Здесь… – с хрипом вырвалось из горла. – Я здесь!

— Бран!

Где-то в стороне, танцуя вместе с эхом, метался из стороны в сторону знакомый девичий голос, но Корвус никак не мог уловить, ни откуда он исходил, ни кому принадлежал.