Невеста по ошибке для альфы из клетки - Ксения Соболева Страница 31

— Вы правда знали моего отца? - спросила я.

Громов не повернулся.

— Да.

— Каким он был?

Вопрос вылетел неожиданно. Я не планировала спрашивать именно это. Хотела начать с фактов: когда, где, какие документы, почему встреча, кто ещё знал. Но вместо этого спросила как девочка, которой когда-то не хватило взрослых ответов и которая вдруг увидела человека, помнящего того, кого у неё забрали.

Громов молчал долго. За окном ветер шевелил мокрые ветки. Где-то в коридоре переговаривались охранники.

— Упрямый, - сказал он наконец.

Я невольно усмехнулась.

— Это семейное.

— Видно.

— Ещё?

— Не боялся смотреть туда, куда остальные не хотели.

— Звучит красиво, но непонятно.

— Он копал дело глубже, чем ему разрешали.

— Из-за вас?

— Не только.

— Из-за чего ещё?

Громов повернулся от окна. Красного света здесь не было, и в обычном холодном освещении он выглядел не менее опасным, но более настоящим. Не демоном из камеры. Уставшим человеком, которому очень долго не давали быть человеком.

— Из-за ложных связей, - сказал он.

Я нахмурилась.

— Парных?

— В том числе.

— То есть то, что произошло со мной…

— Может быть связано.

— Вы знали?

Он резко посмотрел на меня.

— Нет.

— Точно?

— Если бы знал, не подпустил бы тебя к печати.

— Почему я должна вам верить?

— Не должна.

Ответ снова был слишком ровным. Он не просил доверия. Не убеждал. Не играл в благородного обиженного. Просто поставил факт на стол, как оружие: не должна. И именно поэтому почему-то стало чуть легче верить. Манипуляторы обычно обижаются, когда им не верят. Громов, похоже, считал недоверие нормой. Почти уважал его.

— Но хотите, чтобы поверила?

— Хочу, чтобы ты выжила.

— Звучит драматично.

— Так и есть.

— Вы всегда так разговариваете? Короткими фразами, будто каждую выдаёте под расписку?

— Три года в одиночке не развивают любовь к длинным беседам.

Я прикусила губу. Опять он это сделал. Одной фразой обрубил шутку и оставил после неё пустоту. Я уставилась в стакан.

— Простите, - сказала я тихо.

— За что?

— За… не знаю. За глупую реплику.

— Она не глупая. Просто ты ничего не знаешь.

— Это вы сейчас меня утешили или оскорбили?

— Да.

Я подняла глаза. Он всё-таки улыбался. Едва заметно. Совсем немного. И, к сожалению, это ему шло. Чтоб ему пусто было.

— Невыносимый, - сказала я.

— Шумная.

— Опять?

— Это тоже не оскорбление.

— А что?

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Признак жизни.

Я замолчала. На этот раз надолго. Потому что в его голосе не было ни флирта, ни насмешки. И мне вдруг стало очень неуютно от мысли, что для человека, который три года провёл среди бетона, рун и тишины, моя нервная болтовня может действительно звучать как что-то живое.

Спас меня стук в дверь. Не то чтобы я мечтала о новых бюрократических ужасах, но сейчас была готова обнять любого, кто прервёт этот странный разговор. В комнату вошёл Орлов с подносом: два стакана чая, пачка печенья, какие-то сэндвичи в пластиковой упаковке.

— Перекус, - сказал он. - Комиссия задерживается.

— Конечно задерживается, - сказала я. - Комиссии вообще питаются ожиданием простых людей.

Он поставил поднос на стол и посмотрел на Громова.

— Для вас тоже.

Громов кивнул.

— Спасибо.

Орлов явно не ожидал благодарности. Я тоже, если честно. Он чуть замялся, потом вышел, оставив нас с чаем, печеньем и той неловкостью, которая возникает, когда похитители нормальной жизни вдруг приносят тебе сэндвич с курицей.