Невеста по ошибке для альфы из клетки - Ксения Соболева Страница 30

— А комиссия когда?

— Через час.

— А до этого?

— До этого вы будете находиться в комнате ожидания под наблюдением.

— С ним?

— Да.

— Почему не в разных комнатах через стенку?

— Двенадцать метров, - напомнила врач.

— Отлично. Посадите его в соседний кабинет.

Громов, стоявший у двери, сказал:

— Боишься остаться со мной в одной комнате?

— Да.

Он замолчал. Не ожидал. И я сама не ожидала, что отвечу честно. Слова вышли раньше, чем включилась защитная насмешка. В комнате снова стало тихо, но теперь иначе. Без комизма. Без перепалки. Громов смотрел на меня, и в его лице впервые не было ни тени улыбки.

— Правильно, - сказал он.

Вот это было совсем не то, что я ожидала.

— Что?

— Правильно, что боишься.

— Вы сейчас зачем это сказали?

— Чтобы ты не решила, что я безопасный, потому что не тронул тебя при охране.

— Я и не решила.

— Хорошо.

— Вы специально пытаетесь сделать всё хуже?

— Нет. Лучше.

— Каким образом?

— Честностью.

Я медленно выдохнула.

— Честность у вас какая-то с зубами.

— Другой нет.

И вот опять. Опять этот короткий ответ, после которого невозможно было просто отшутиться. Потому что за ним чувствовалась не поза, а жизнь, в которой действительно не осталось другой честности, кроме зубастой. Я не хотела понимать его. Не сейчас. Не в первый день. Не после печати, браслета, отца и семидневного приговора. Понимание - опасная вещь. Сначала ты просто замечаешь, что человек не только чудовище, потом начинаешь видеть причины, потом оправдания, потом уже сидишь ночью на кухне и думаешь, что у него, возможно, тоже болит. Нет уж. Спасибо. У меня и своих проблем достаточно.

Комната ожидания в административном блоке оказалась почти уютной, если забыть, что снаружи стояла охрана, а внутри со мной находился мужчина, которого нельзя было выпускать из поля зрения контура. Диван, стол, два кресла, чайник, шкаф с одноразовыми стаканчиками, окно с решёткой и вид на внутренний двор изолятора. Во дворе серые бетонные дорожки пересекали мокрую траву, вдоль забора стояли прожекторы, а за забором темнела полоска леса. Странно было видеть лес рядом с этим местом. Лес всегда казался мне чем-то свободным, живым, не поддающимся учёту. Здесь же он выглядел как декорация за пределами клетки.

Громов вошёл первым, остановился у окна и сразу занял пространство так, будто комната была не комнатой, а очередной камерой, размер которой он мысленно измерил, оценил и признал временно приемлемой. Я села в кресло подальше от него. Браслет мигнул жёлтым. Я подвинулась на полметра ближе. Браслет стал белым. Я показала ему неприличный жест. Браслет, к счастью, не отреагировал. Громов видел. Конечно, видел.

— Вежливая, - сказал он.

— Стараюсь соответствовать обстоятельствам.

— Получается.

Он остался у окна, не приближаясь. И это было правильно. Даже почти деликатно. Что раздражало, потому что я не хотела замечать его деликатность. Мне нужна была простая картина: опасный альфа, хам, проблема, держаться подальше, дождаться снятия связи, забыть. Но он то вспоминал про кота, то поправлял юридическую формулировку в мою пользу, то не подходил, пока я сама не разрешала, то честно говорил, что бояться его правильно. Для чудовища он слишком мешал с ненавистью.

Я налила себе воды из графина. Руки уже почти не дрожали.