Другой Путь - Владимир Бабкин,Виталий Сергеев Страница 32

А золото Аляски подождет. Иногда лучше до поры до времени не открывать свои карты. Аляска еще полвека-век не будет никого интересовать. А вот золото Австралии почему бы не взять раньше? Не только же на пингвинов и теуэльчей посмотреть я снаряжаю в Южный океан экспедицию.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ, ТРОИЦКАЯ ПЛОЩАДЬ, АВСТЕРИЯ «ЧЕТЫРЕ ФРЕГАТА» 10 июля 1743 года

«Похоже Иван дозрел, – подумал Фалькенберг, – пора к делу переходить».

Они сидели втроем уже третий час и выпили уже и пива, и анисовой, и горькой наливки на еловых шишках. Знакомые общие «юбки» закончились, дурость солдат и несправедливость генеральскую тоже обсудили. Закуски были хорошие и русского долго не развозило. Тут бы самим раньше под стол не упасть.

Матвей с опасением посмотрел на очередную кружку пива, пронесенную мимо них.

«Scheiße! Как бы там за стенкой писака прокурорский не перепился!» – не веря в крепость штатских, выругался про себя майор Фалькенберг.

Впрочем, Якоб вроде вывел подполковника Лопухина на нужный разговор. Осталось надеяться, что любящий пиво письмоводитель может еще пером без клякс услышанное выводить.

— Яша, ты пойми, – вещал Иван старому собутыльнику, – был я при дворе принцессы Анны камер-юнкером в ранге полковничьем, а теперь определен в подполковники, и то не знаю куда; канальи Лялин и Сиверс в чины произведены; один из матросов, а другой из кофешенков за скверное дело.

Поручик Яков Бергер осоловело слушал и кивал, придерживая рукой голову. То ли для того, чтобы лучше слышать, то ли чтобы не уронить.

— Многим в прежнее царствование было лучше, – поддержал Матвей Фалькенберг правдоруба.

— Ты, майор, правильно понимаешь! Мы вот тут, забытые, пьем. А государыня ездит в Царское Село и напивается, любит английское пиво и для того берет с собою непотребных людей… – вдохновленный поддержкой запел Лопухин, – ей наследницею и быть было нельзя, потому что она незаконнорожденная.

«Да, полковник созрел, но как бы самим чего лишнего не наговорить…» – пронеслось в голове у трезвеющего Фалькенберга.

Он кивнул, плеснул себе и Ивану из кувшина и поднял кружку «в знак согласия». Писарь за отгородкой этого не видел, потому не мог на бумаге потом изобразить.

— Так, Иван Степанович, – изобразив горестное лицо, замямлил Бергер, – ушло то, что о то…, о том… об этом говорить.

«А Яков-то слаб в питии, хоть и лейб-кирасир, – подумал майор, – или играет хорошо, как-то же первый раз он Лопухина разговорил?»

— Ты не понимаешь, Яш! Рижский караул, который у императора Иоанна и у матери его, очень к императору склонен, а нынешней государыне с тремястами канальями ее лейб-компании что сделать? Прежний караул был и крепче, да и сделали, а теперь перемене легко сделаться; если б и тогда Петру Семеновичу Салтыкову можно было выйти, то он бы и сам ударил в барабан; за то его тогда и от двора отрешили. Будет чрез несколько месяцев перемена; отец мой писал к матери моей, чтоб я никакой милости у государыни не искал, поэтому и мать моя ко двору боле не ездит, да и я, после того как был в последнем маскараде, ко двору не хожу.

«Ну вот ты, высокоблагородие, себе на Сибирь и наговорил…» – отметил Фалькенберг, запивая эту мысль темным немецким пивом.

— Нынешние управители государственные все негодные, не так, как прежние были, Остерман и Левольд, только Лесток – проворная каналья. Императору Иоанну будет король прусский помогать, а наши, надеюсь, за ружье не примутся, – изливал душу Лопухин.