Кулинарная магия: Моя прекрасная повариха. Самый вкусный пирог в мире. Черничная ведьма, или Все о десертах и любви - Лариса Петровичева Страница 322

Ладно, посмотрим, придется ли им смеяться.

Выбрав миску нужного размера и собрав все, что понадобится для кексов, я разбила несколько яиц, всыпала сахар и принялась энергично работать венчиком. В итоге получилась пышная масса с мелкими пузырьками воздуха, к которой добавились мука и разрыхлитель.

Теперь венчик двигался медленнее, торопиться было некуда, и я спросила:

— Так что же, есть ведьмы, которых вы избавили от ведьмовства?

— Мы над этим работаем, – с уверенностью профессионального политика ответила Гаэтана, не сводя с меня взгляда. – Работы предстоит много, но перспективы нас радуют.

— Свободный мир без ведьм и инквизиторов? – уточнила я.

В компанию к тесту пошел чистый крупный изюм. Я все перемешала и стала аккуратно наполнять формы. Где-то на две трети: в духовке кексы начнут расти.

— Именно. Рада, что вы меня понимаете.

— И что вы предлагаете лично мне?

— Вы очень сильная ведьма, которая не осознает своей силы до конца. – Улыбка Гаэтаны растворилась, словно ее и не было, теперь доктор Гварнери смотрела на меня проникновенно и строго. – Если вы примете участие в нашей работе, то это может сильно продвинуть нас вперед.

Вот именно. А может и не продвинуть.

— А если не приму?

Во взгляде Гаэтаны скользнула тень. Я отправила кексы в духовку. Сорок минут, потом поставить остывать, потом наслаждаться нежным вкусом, упругостью и сладостью.

От плиты было видно, что двери в столовую открылись, пропуская пациентов. Люди шли так, словно их тянули за ниточки, все были погружены в свой внутренний мир, и, судя по их лицам, там было не очень-то сладко.

— Это полностью ваше решение. Я не могу настаивать или приказывать. – Гаэтана сделала паузу и добавила: – Но ваш курирующий инквизитор, господин Саброра, может.

— Энцо этого не сделает, – выдохнула я, чувствуя, как дрожат губы и кончик носа.

Гаэтана понимающе вздохнула.

— Мы все против насилия, Эрна. Вы у друзей, у тех, кто не причинит вам вреда, – заверила она. – Я понимаю, что больничная обстановка сама по себе действует удручающе, но поверьте: здесь никто не хочет вам плохого.

Санитары рассаживали больных – аккуратно, но достаточно твердо. Молодая женщина с потухшим взглядом рассматривала ложку так, словно впервые увидела ее, и меня пронзило жалостью. Чинция, должно быть, поверила, что ей тут помогут, что она станет нормальным человеком и вернется домой после того, как истечет срок ее заключения. А в итоге…

— Чинция говорила, что к ней применялись пытки, – отчеканила я, глядя в лицо Гаэтаны. – Чинция говорила, что ее мучили. Проводили операции без ее согласия. Это правда?

Мне хотелось надеяться, что неожиданный вопрос собьет Гаэтану с толку, и она скажет что-то, что даст мне зацепку. Но доктор Гварнери даже не изменилась в лице.

— Когда пациент буйствует, мы вынуждены надевать на него смирительную рубашку, – терпеливо, словно разговаривая с ребенком, ответила она. – Применяем контрастный душ. Видимо, это Чинция называла пытками. Что же до операции, то для нее были показания, и решение об этом было принято еще до того, как она попала сюда. У нее была опухоль мозга, которую запустили, потому что сначала головные боли принимали за повышенное давление.

«Как у Итана Хатчиссона», – подумала я.

От духовки веяло теплом и запахом выпечки, и мне пронзительно захотелось уехать отсюда. Вернуться в Марнахен, войти в «Белую цаплю», начать готовить манговое суфле с питахайей…