Пустующий трон - Кен Лю Страница 324

Кинри вдруг словно бы ударили под дых. Он догадался, что это карикатура на пэкьу Тенрьо, величайшего вождя льуку и завоевателя Дара. Женщина напротив – очевидно, маршал Гин Мадзоти – вовсе его не боялась.

— Тенрьо, – разлетелся над площадью ее звонкий голос, – боги Дара наложили на меня три защиты: я не погибну, пока вижу над головой небо; я не погибну, пока вижу под ногами землю; я не погибну от железного клинка. Вой, угрожай – я тебя не боюсь. Пока бьется мое сердце, ты не поработишь аноджити, и все твои жестокие замыслы потерпят крах. Давай выясним, кто будет править этими островами.

Актер, исполнявший роль Тенрьо, бросился на нее, держа каменный валик как таран. Актриса, изображавшая Гин, легко отскочила и закрутилась на месте, закрыв лицо боевым плащом. Когда она остановилась и вновь открыла лицо, вид у нее стал совсем иным. Лицо покрылось морщинами, под нижней губой красовалась жидкая бороденка, а на лысине вдруг отросла копна прямых черных волос. Доспех превратился в кожаный (точнее, бумажный, но окрашенный под кожу). Вместо огромного меча в одной руке появился короткий клинок, а в другой – зубастая палица.

Кинри удивленно протер глаза. Если бы он сам всего этого не увидел, то не поверил бы, что перед ним та же самая актриса.

— Познакомься с Зубом и Простотой! – воскликнула она голосом взрослого мужчины и скрестила оружие. – Я, Дафиро Миро, буду защищать маршала. Ты не уйдешь с корабля живым!

Зрители изумленно заахали и захлопали.

Тенрьо с ревом бросился на нового противника. Женщина опять отскочила с его пути и закрутилась, набросив на лицо плащ. Когда она остановилась, облик ее вновь изменился. На этот раз она превратилась в прекрасную придворную даму в боевом облачении, с неудобными длинными рукавами, при танце касавшимися земли.

— Я, Рисана, любого собью с толку и посею сомнения…

Перевоплощениям не было конца. Всякий раз, когда Тенрьо бросался на очередного врага, женщина уклонялась и перевоплощалась в другого персонажа. Зрители все громче и громче аплодировали этой удивительной демонстрации актерского мастерства.

– Руфидзо, ты придумал эти дурацкие правила, чтобы защитить Гин? И откуда только в тебе вдруг взялась подобная театральность?

– Клянусь, Тацзу, ничего такого я не делал.

– Смертных хлебом не корми, дай только сочинить про нас что-нибудь. Пусть себе несет что хочет, нам-то какая печаль?

– Интересно, Киджи, чего это ты так торопишься сложить с себя ответственность? Совесть заела? Так тебе не впервой обходить правила, чтобы спасти смертного… Ставлю все свои зубы, что это наш вертопрах защитные чары наложил! Кто хочет держать со мной пари?

– Никакие «правила» я не обходил.

– Кончай уже зубами сверкать, рыбина. Из-за твоих выкрутасов никто с тобой биться об заклад не будет.

– Ну до чего же вы все скучные. За какие грехи Дара достались такие унылые божества? Ладно… главное, что мы все вернулись в старое обличье. Наряды льуку мне уже порядком надоели. Постой, Рапа, чего это ты раскисла и призадумалась? Что у тебя на уме?

– Э-э-э…

– Да ты никак в этого громилу втрескалась, да? Ну и вкусы у тебя…

– Тацзу, никто ни в кого не втрескался. Я просто подумала, что…

– Что?

– Когда Джиа навещала Гин в тюрьме, та была всерьез напугана.

– Дай-ка угадаю: в тюремной камере Гин Мадзоти не видела ни неба, ни земли, а Джиа пришла к ней безоружной… Намекаешь, что Киджи и впрямь наложил защитные чары…