Напарник ректор, или Характер скверный, неженат! - Татьяна Булгава Страница 35

— Совет не узнает, — перебил Омэн. — Пока ты не расскажешь.

— Я не расскажу.

— Я знаю.

Они сидели у костра, и тишина между ними была не тяжёлой, а какой-то… тёплой. Как одеяло, в которое можно закутаться и не бояться ветра.

— Ваше сиятельство, — сказала Гелла. — А вы когда-нибудь влюблялись?

Омэн посмотрел на неё с таким выражением, будто она предложила ему станцевать польку на могиле предков.

— Это неуместный вопрос, — жёстко сказал он.

— Это простой вопрос. Можно ответить «да» или «нет».

— Нет.

— Никогда?

— Никогда.

— А во сне?

— Гелла.

— Ну, бывает же. Вам снятся сны, там всякое… принцы и принцессы…

— Мне снятся сражения, — отрезал Омэн. — И тени. Много теней.

— Грустно, — вздохнула Гелла. — А мне снятся формулы. Иногда — взрывы. Однажды мне приснилось, что я превратила весь мир в желе. И каталась на нём, как на батуте.

— Ты странная.

— Я гениальная. Есть разница.

Омэн почти улыбнулся. Не улыбнулся — уголок губ чуть дёрнулся вверх, но Гелла заметила.

— Вы улыбнулись! — воскликнула она. — Я видела!

— Ты ошиблась.

— Не ошиблась! У вас губы искривились!

— Это нервный тик.

— У ведьмаков бывает нервный тик?

— У всех бывает, — Омэн встал. — Костёр гаснет. Пора возвращаться.

Гелла нехотя поднялась.

— Знаете, ваше сиятельство, — сказала она, отряхивая комбинезон. — А вы не такой страшный, как говорят.

— Это плохо?

— Это хорошо, — улыбнулась Гелла. — Очень хорошо.

Она пошла к выходу с кладбища. Омэн — за ней, на несколько шагов позже. Когда они проходили мимо последнего надгробия, он негромко сказал:

— Гелла.

— Да?

— Твой отец… Он был бы тобой горд.

Гелла не обернулась.

— Спасибо, — сказала она. — Это лучший комплимент, который я слышала за всю жизнь.

И пошла дальше, пряча глаза, потому что они вдруг стали подозрительно мокрыми.

•••

В академию они вернулись, когда небо на востоке начало светлеть.

Гелла шла, глядя на восход, и думала. О Кае, о формуле, о ректоре. О том, что мир не чёрно-белый, а цвета старого пергамента. О том, что предатели иногда улыбаются, а спасители — смотрят холодно.

У дверей общежития Омэн остановился.

— Завтра отдыхаешь, — сказал он. — Тренировок не будет.

— Потому что я молодец?

— Потому что ты не спала всю ночь и можешь ненароком взорвать полигон.

— Я никогда не взрываю полигоны. Только лаборатории.

— Тем более. Отдыхай.

Он развернулся и ушёл.

Гелла смотрела ему вслед, пока чёрный плащ не скрылся за углом.

— Значит, не такой страшный, — прошептала она. — И даже добрый. Немножко. Очень немножко.

Она вошла в общежитие, поднялась в комнату и рухнула на кровать, даже не раздеваясь.

Лисса повернулась на своей койке.

— Жива?

— Жива, — пробормотала Гелла.

— А ректор?

— Тоже жив.

— И что вы делали всю ночь?

— Ловили шпиона, — Гелла закрыла глаза. — А потом говорили. У костра.

— О чём?

— О жизни. О формулах. О том, что он никогда не влюблялся.

Лисса села на кровати.

— Что? Ректор рассказывал тебе о своих чувствах?

— Не рассказывал, — Гелла зевнула. — Я спросила, он ответил. Сказал, что нет.

— И ты поверила?

— А зачем ему врать? Он ведьмак. Он говорит правду. Или молчит.

Лисса помолчала.

— Ты странно выглядишь, — сказала она. — Довольная. Даже после того, как твой лучший друг оказался шпионом.

— Он не был лучшим другом, — сказала Гелла. — Он был маской. А настоящего друга я, кажется, нашла.