Жена вместо истинной. Подмена у алтаря - Кристина Юраш Страница 37

Эта фраза звучала как мантра.

Но я знала, что это означает.

Оставь.

Это не для тебя.

Никогда не тебе.

Никогда для для тебя.

Что-то внутри меня лопнуло. Тихо. Беззвучно. Но с такой силой, что дыхание перехватило.

Я прихватила флакон и поставила его на туалетный столик. Там же на столике лежала стопка глянцевых журналов. Имперский Вестник Элегантности. Журнал Высшего Двора.

Вероятно, служанки оставили их как образец, чтобы не ошибиться с укладкой. Я схватила верхний. Листала быстро, пальцы дрожали.

Страница четырнадцать: «Зимний двор: тренды сезона». Страница восемнадцать: «Небесно-голубой шелк — главный цвет аристократии».

Страница двадцать два: эскиз прически. «Возвышенная простота, открывающая шею».

Меня не спрашивали. Меня одели. Накрасили. Превратили в живую манекенщицу, выставленную на витрину по сезону. А он… Он увидел в этом попытку подражания. Увидел во мне актрису, которая осмелилась примерить чужую роль.

Да как он смеет?

Глава 36

Мысль была не словами. Она была жаром в груди. И от этого жара мне стало тяжелее дышать.

Я не собиралась объясняться. Я не хотела его понимания. Я хотела сжечь эту декорацию дотла.

Пальцы нашли шнуровку на корсете голубого платья.

Я рванула. Ткань не поддалась.

Я рванула сильнее. Тесьма впилась в сустав пальца, оставив болезненно-жгучую царапину.

Хрустнули нити. Корсет распустился, ослабил хватку на рёбрах.

Я сбросила платье с плеч. Тяжёлый шёлк упал на пол, скользя, как сброшенная кожа.

Из шкафа я вытащила ночную рубашку. Простую. Льняную. Светлую, без вышивки, без кружев. От нее пахло крахмалом и солнцем.

Я надела её. Ткань царапала ключицы, но впервые за пять лет я вдохнула полной грудью.

Впервые я была собой.

Я не думала. Двигалась. Босиком. По холодному камню. Под мышкой зажала журналы, в другой руке скомкала брошенный шёлк и флакон.

Коридор летел навстречу. Адреналин бил в виски, заставляя сердце колотиться где-то в горле. Я почти не чувствовала ног.

Не было ни пространства, ни времени. Только импульс.

Дверь, мимо которой я проходила, открылась.

Себастьян.

Его безупречная маска дала трещину. Глаза расширились, скользнули по моим босым ступням, по простой рубахе, по растрёпанным волосам, по лихорадочному блеску в глазах.

— Мадам… прошу вас… в таком виде нельзя… разгуливать по дому! Тем более по дому Дратуар!

Я не остановилась. Не замедлила шаг. Прошла сквозь него, как сквозняк сквозь занавеску.

Его рука дёрнулась, но не коснулась меня.

Я толкнула тяжёлую дубовую створку, ведущую в столовую. Петли скрипнули. Я вошла внутрь.

Столовая встретила полумраком. Длинный стол из тёмного дерева отражал дрожащее пламя свечей. В дальнем конце, один, сидел Адиан. Он смотрел в окно и хмурил брови. Плечи напряжены. Профиль выточен из льда и усталости.

Услышав шаги, он обернулся.

И замер.

Не шелохнулся. Не моргнул. Дыхание споткнулось.

Он смотрел не на «подделку». Не на «серую мышь». Не на копию, которую только что разорвал руками.

“На! Полюбуйся! Вот она я! Настоящая!”, — пронеслось в голове вспышкой ярости.

Вот тебе настоящая Анна!

Без пудры. Без укладки. Без маски. Бледная. Злая. Дрожащая.

В дешёвой рубахе, с босыми ногами на камне.

Я подошла к столу. Не шла. Летела. Швырнула журнал на полированную поверхность. Он ударился, разлетелся, страницы веером раскрылись на эскизах. Бокал слетел на пол. Тонкое стекло разбилось.