Дело чести - Андрей Булычев Страница 37

— Оставьте нас, граф, — шепнул Хвостову Алексей. — Я побуду с ним один.

Дмитрий Иванович кивнул и вышел, плотно притворив за собой дверь.

Алексей осторожно опустился на колено у кровати, взял холодную, иссохшую ладонь в свою.

— Александр Васильевич, — тихо позвал он.

Веки больного дрогнули, и Суворов открыл глаза. Они были мутны, но в них всё ещё теплился огонь — тот самый, прежний, который, казалось, просто не мог погаснуть.

— Алексей… — медленно выговорил старик. — Ты пришёл… не испугался. Всё такой же… упрямый, прямой как штык. А вот я погнулся, погнулся, голубчик. Всё…

— Полноте, ваше высокопревосходительство! — воскликнул Егоров. — Вы ещё встанете. Вы ещё поведёте войска.

— Нет, Лёша, умираю, — еле слышно выдохнул Суворов. — Доктора говорят: «надежда есть», а я-то знаю, что всё. Вот и не надо. Хватит. Пожил, послужил хорошо. Теперь пора и честь знать. Теперь перед Господом отчёт давать.

— Не говорите так…

— Брось, — Суворов слабо сжал его пальцы. — Я смерти не боюсь. На войне сколько раз ей в глаза смотрел. А тут — тихо, по-домашнему. Даже хорошо…

Он помолчал, переводя дух.

— Как там войска, полк?

— В порядке, ваше высокопревосходительство, — ответил Алексей. — Войска с дальнего марша расходятся по местам постоянного квартирования. Государь к полку был милостив, смотр прошёл достойно. Даже не прогневался и со службы никого не выгнал.

— Милостив… — Суворов горько усмехнулся. — На меня его милости не хватило. А впрочем, бог с ними, с этими милостями. Не для того жил, не от земного царя теперь её ждать…

— Не терзайте себя, Александр Васильевич, — тихо промолвил Егоров. — Не о том сейчас речь.

— О чём же? — Суворов повернул к нему лицо. — О смерти? Нет, я к ней готов.

— Милости властителей приходящие и уходящие, Александр Васильевич, — произнёс негромко Алексей, — а Россия, народ, вас никогда не забудут. Вы уж мне поверьте — и через века имя Суворова будет произноситься русским человеком с великой гордостью. Да вы и сейчас не забыты, ваше высокопревосходительство. У дома всё время народ толпится. И войска надеются на поправку, ждут вашего слова.

— Войска… — Суворов закрыл глаза. — Мои чудо-богатыри.

— В войсках за вас молятся, Александр Васильевич. И из генералов многие навещать собираются, несмотря ни на что. А Багратион был? Навещал вас?

— Был, — голос Суворова дрогнул. — Был Петя. На коленях стоял. «Простите, — говорит, — не уберёг». А я ему: «Вздор, братец. Ты воин славный. Иди и служи России верой и правдой». И ты служи, Алексей. России нужны такие генералы. Вам ещё воевать и воевать. Я вижу. Не успел я беду отвести, вам придётся…

— Послужим, Александр Васильевич. — Егоров сжал его руку.

— Служите… — Суворов повернул к нему лицо. — А ты, Алексей… Ты-то почему здесь? Не боишься? Государь как узнает — немилость будет. Мне-то уже всё равно, а тебе…

— Не боюсь, — ответил Егоров. — Я присягал Отечеству, ваше высокопревосходительство, а не царедворцам. Вы мой командир, как же это мне к вам не прийти?

— Добро, — выдохнул Суворов. — Молодец. Настоящий «егерь императрицы», правильно Потёмкин тогда сказал… Только уж лучше никому не приходить, не нужно государя гневить. Пусть себе, а я-то уж его и простил…

Он замолчал, закрыв глаза. Алексей подумал, что старик уснул, и хотел тихонько подняться, но Суворов заговорил снова: