Дело чести - Андрей Булычев Страница 38

— Ты слышал, что ко мне Державин приходил? Спросил: какую бы я эпитафию для себя как полководец желал. А я ему: «Много, братец, тут слов не надо. Напиши просто: „Здесь лежит Суворов“». И он согласился. «Помилуй Бог, — говорит, — как хорошо».

— То-то и оно, — прошептал Егоров. — Полководцев много — Суворов один.

Александр Васильевич долго молчал, словно собираясь с силами, потом промолвил тихо:

— А теперь ступай, ступай, Алексей. Дела у тебя. Уважил. Навестил старика. Запомни, генерал: береги полк. Всё, что создали — выучку, традиции, дух победный, русский, — не растеряйте. Всё пригодится скоро. Всё нужно. А я тебя благословляю, как отец сына.

— Спасибо, — Алексей сжал холодную руку старика. — Спасибо, ваше высокопревосходительство. Я постараюсь.

— Не старайся, — еле слышно прошептал Суворов. — Делай. И помни: кто не страшится — тот непобедим. Ступай. Тяжело… Устал…

Егоров поднялся.

— До свидания, Александр Васильевич.

Но Суворов уже не отвечал. Он опять впал в забытьё.

Внизу ждал Хвостов.

— Долго? — глухо спросил его Алексей.

— Доктора говорят — день-два, — развёл руками граф. — Больше не дают.

Алексей вышел на крыльцо. Кутайсов всё ещё был здесь, дожидаясь.

— Повидались, ваше превосходительство? — ехидно поинтересовался он. — Поговорили о чём хотели? Посекретничали? Доложились Суворову?

— Простились, — холодно ответил Егоров. — Теперь ваша очередь. Докладывайте кому велено.

Он не стал дожидаться ответа, вскочил в пролётку и велел правящему вестовому трогать.

Прошло два дня. Алексей не мог позволить себе праздности — дел после возвращения полка в столицу накопилось множество. Вместе с Рогозиным проверялось полученное со складов обмундирование: мундиры, ранцы, сапоги — егерям всё требовалось перемерить, подогнать, выявить негодное. С Гусевым составлялись ведомости на пополнение: убыль в стрелковых ротах составляла около четверти личного состава, а в конном эскадроне и того больше. Да и коней в нём был огромный некомплект. Только позавчера пригнали их около сотни голов, и теперь требовалась долгая объездка. Воронцов ходил по пятам и то и дело жаловался на недоуздки и подпруги — всё требовалось заказывать, менять, подгонять. Вьюгов со своими пионерами обустраивал полковую оружейную лабораторию в старом цейхгаузе, и без шефа полка там тоже не обходилось.

На третий день, когда уже начало смеркаться, важный фельдъегерь привёз пакет с большой гербовой печатью. Алексей, срезав сургуч, пробежал глазами строки и положил лист на стол, не говоря ни слова.

«Явиться в Зимний дворец. Немедленно». Размашистая подпись: «Павелъ».

Он не спеша достал мундир, разложил его на столешнице — новый, ещё пахнущий хорошим, качественным сукном и шерстью. Провёл по нему ладонью, задержался на георгиевской ленте своего первого офицерского ордена. Потом оделся. Поправил кресты со звёздами и красную Александровскую ленту. Генеральский шарф на поясе затянул туго, как перед боем. На душе лежала тревога. Было понятно, что такой срочный вызов во дворец не мог предвещать ничего хорошего.

— Пролётку! — бросил он заглянувшему в комнату вестовому.

К Зимнему дворцу подъехали, когда на Невском и прилегающих улицах уже зажигались редкие огни светильников. Алексей поднялся по знакомой до последней ступени Иорданской лестнице. Предупреждённый караул из семёновцев, отдав честь, пропустил его в просторный вестибюль, откуда генерал в сопровождении флигель-адъютанта проследовал в приёмную залу. Ожидавшие — статские, чиновники с кипами бумаг — почтительно расступились, освобождая проход. Кто-то пробормотал вежливое приветствие, Егоров лишь молча кивнул.