Змеелов. Гадючий остров - Даха Тараторина Страница 38

— Уйду тогда, когда сам пожелаю.

Мало кто может выглядеть устрашающе с набитым ртом. Змеелов – мог. Первак баюкал отнятую руку и гадал, вернется ли та к нему, или теперь придется заново учиться лапти плести левой. Он бессильно крикнул:

— Не будет тебе здесь ничего! Ни встречи, ни доброго слова, ни… – униженный, он вцепился в остатки окорока, – ни жратвы!

Закинул кость на плечо, как дубину, и выскочил во двор. А Змеелов положил подбородок на сцепленные пальцы и задумчиво протянул в закрывающуюся дверь:

— Вот разве что последнее меня и напугало.

* * *

С крыльца староста скатился кубарем и едва не сбил идущего ему навстречу Василька.

— А ты здесь откель?! – рявкнул он, но, узнав сосельчанина, смягчился. – Тьфу, Вас, ты?

— И тебе не хворать, – хмыкнул Василь. – Что, с колдуном уже познакомился?

Староста крутанул торсом – отнятая рука заболталась, что веревка.

— Как видишь! Вот уж не думал, что меня, в мои-то годы, из дому будут вышвыривать, что щеня обмочившегося!

— Ну, зато хоть не с пустыми руками… Рукой, – хохотнул Вас.

Только тут Первак понял, что шел Змеелову показать, кто в Яре за главного, а убрался, один окорок отвоевав, да и тот почти что съеденный.

— От нелегкая! – Он плюнул под ноги и впихнул обстругыш Василю. – Он мне и не нужен был. От вредности забрал… А ты чего к… этому? Неужто успел уже, погань колдовская, что-то натворить?

Василь смущенно почесал правую руку. Та хоть и двигалась, но слушалась пока хуже левой.

— Да это как сказать… Я тетку Блажу забрать. Негоже ей в доме с покойником. Пусть бы у нас пожила…

— Это где, интересно? Вам троим и так места не хватает, а скоро четвертый… А знаешь что?

Первак обернулся на избу покойного Костыля. Изба у него была не сказать что дивно богатая, но поболе василевской. Да и за безумной Блажей, оставшейся без сына, присмотр нужен. Он заговорщицки поманил к себе Василька:

— Мы лучше вот как сделаем…

* * *

Имелась у Василька привычка. Дурной ее не назвать, скорее даже дельная. Вставал он всех первее, еще петухи и те сонно клонили головы, зато Василек уже и траву накосит, и коней из ночного пригнать поможет, и дров наколет. К вечеру, ясно, первым и носом клевать начинал, но зато хозяином в доме был – залюбуешься!

Ирга же, напротив, ночью при светцах и шила, и вязала, и посуду мыла. Иной раз и светец не нужен был: глаза привыкали к темноте, работалось легко и радостно. Звенигласка все дивилась, как это: брат с сестрой, а словно на разных концах земли выросли?

Словом, когда Ирга свалилась с печи из-за дурного сна, Василек уже вовсю хлопотал по хозяйству. И, пока сестра толком не проснулась, успел убежать еще по какому-то делу. Потому, пропалывая грядки вместе со Звениглаской, Ирга нет-нет да поглядывала через забор: не мелькнет ли рыжая макушка?

В их овраг дневное светило приходило поздно, работать было свежо и в полдень, и после, когда остальные яровчане потихоньку прятались в тень. Но то ли дурной сон сказался, то ли то, что добрую половину ночи Ирга провела с колдуном, боясь не то что сказать лишнего, а и вздохнуть, – работа валилась из рук. От Звенигласкиного труда тоже толку было мало: ни наклониться из-за необъятного пуза, ни ведро с водой принести. Знай оттаскивала охапки сорной травы. Но и тут оказалась не ко двору.