Любимая таю императора - Вера Ривер Страница 41

Я вживаюсь в роль Наны? Или Нана прорастает во мне, как семя в земле?

Беру красную помаду. Крашу губы. Медленно, как учила О-Цуру. В зеркале — Нана Рэй. Первая таю города. Любовница опасных мужчин. Хранительница тайн.

Но в глазах — страх Мики.

Сколько еще дней до разоблачения?

Встаю. Надо готовиться к столице. Учить танцы. Повторять песни. Становиться той, кем никогда не была.

Но Огуро приехал. Значит, план Наны сработал.

Какой план?

И главное — чем он закончится?

В углу комнаты — тень. Или показалось? Оборачиваюсь — никого.

* * *

Танцую. "Опадающие лепестки" — руки трепещут, падают. Госпожа Танака считает вслух: "Пять-шесть-семь-восемь". На "девять" замолкает.

В дверях — Огуро.

Как давно стоит? Минуту? Час? В его неподвижности что-то пугающее. Как хищник перед прыжком — полная концентрация.

Кивает госпоже Танака. Едва заметно —подбородок опускается на сантиметр. Но она понимает. Испаряется. Не уходит — именно испаряется. Была — и нет. Только запах пудры.

Остаемся одни.

Тишина. Считаю удары сердца — пятнадцать, двадцать. На двадцать пятом он двигается.

— Не останавливайся, — говорит. — Продолжай танец.

Продолжаю. Но руки дрожат сильнее. Лепестки падают? Или это я падаю?

Он подходит. Медленно. Восемь шагов. Останавливается за спиной. Чувствую его дыхание на шее. Горячее. В борделе мужчины дышали часто, жадно. Это дыхание — размеренное. Контролируемое.

— "Опадающие лепестки". Помнишь премьеру? Театр Минамидза. Розовое кимоно. Настоящие лепестки сакуры в волосах. Один упал мне на колени. Хранил три года в коробочке из-под благовоний. Глупо? Для мужчины моего возраста — да. Но я был глуп из-за тебя.

Не помню. Как могу помнить? Но киваю. Что еще делать с чужими воспоминаниями?

Поворачиваюсь. Он близко. Слишком близко. В глазах — не злость. Что-то сложнее.

— А потом ты сожгла его. Вместе с моими письмами. Видел дым из окна. Черный, как твоя душа.

Берет мою руку. Левую. Подносит к губам. Но не целует — дышит на запястье. Горячо.

— Мой нефрит, — шепчет в кожу. — Холодный, прекрасный, проклятый нефрит. Знаешь, почему так называю?

Молчу.

— Нефрит холодный на ощупь. Всегда. Даже в огне остается холодным. Как ты. Сколько раз пытался растопить... — Целует запястье. Губы обжигают. — Проверял — бросал кусок в жаровню. Час держал. Достал — холодный. Как ты.

Отпускает руку. Отходит к окну. В профиль — как с гравюры. Благородный. Недоступный.

— Слышал про твоего нового... друга. Хозяин Черного Феникса. Молодой. Красивый. Опасный. Ты снова приносишь проблемы.

Он смеётся. Над собой? Но смех горький, как пережженный чай.

— Я покупаю редкие вазы династии Мин. Если ваза треснула, я не выбрасываю. Реставрирую золотом. Кинцуги — искусство подчеркивать изъяны. Ты моя треснувшая ваза, Нана. Красивее с каждой трещиной.

Жестоко. Но в голосе — нежность. Как такое возможно?

— Пять лет назад ты пришла ко мне ночью. Помнишь? Босиком по снегу. Села у моей постели. Молчала. Я тоже молчал. До рассвета. Потом ты ушла. И все изменилось.

Но я не знаю, что изменилось между Наной и господином Огуро.

Подходит. Пальцы под подбородком — поднимает лицо к свету. Изучает,как фальшивую купюру. Сейчас скажет: "Ты не Нана". Сердце колотится — сто двадцать, сто тридцать. Сбиваюсь со счета.

— Меняешься. Лицо то же. Но краски другие. Как будто художник тот же, но рука дрожит. Или умер и его ученик дописывает.