Добрые духи - Б. К. Борисон Страница 43

— Что ты сделала? — прищуриваюсь я.

Она дёргает выбившуюся нитку на варежках, теребя их в руках.

— Мы же узнаем, правда? — говорит она. — Я не могу убегать от прошлого, как ты любишь говорить, — она пытается улыбнуться, но получается только жёсткая складка. — Но я понимаю. Без обид. Я не хочу тебя задерживать. Не хочу мешать тебе… двигаться дальше.

Она протягивает мне варежки.

Вот в чём дело. Я не двинусь дальше. Я останусь ровно там, где сейчас, прикованный к этому месту, пока не выполню всё, что от меня требуют. Сколько десятилетий я уже пытаюсь разобраться, как, чёрт побери, отсюда уйти? Сколько уйдёт ещё?

— Оставь, — говорю я, вдруг смертельно устав. — У меня есть другие.

Свяжу ещё. Будет чем заняться.

— А, ну ладно, — она прижимает варежки к груди, пальцы судорожно в них вцепляются. — Ты уверен? Ты же купил их по скидке.

— Им двадцать лет. Переживу.

— Я думала, ты сказал, что купил их в семьдесят шестом, — её рот немного перекашивается.

«Блядь».

— Время для меня штука скользкая, — отмахиваюсь я. — Многое забывается.

— Если ты уверен… — наконец говорит она, медленно. Кладёт варежки на подлокотник дивана. — Ты хотел бы… ну… остаться? Немного? — она кивает на наполовину полную кружку на маленьком круглом столике у ёлки. В глазах вспыхивает надежда. — Ты мог бы допить чай. Если хочешь. Мы могли бы поговорить… о чём угодно. Тебе не обязательно быть… одному.

Я качаю головой. Последнее, что мне сейчас нужно — ещё больше времени в этом доме, который пахнет мятой и хвоей. Эти уступки, которые я делаю ради её комфорта, пора заканчивать. Я ей не друг. Я её расплата.

— Мне пора.

— Ладно, — тихо говорит она, и от этого мне становится только хуже.

От её лёгкого согласия. Сейчас она совсем не похожа на ту Гарриет с ёлочной фермы. Эта выглядит уставшей и выжатой. Будто она сломлена.

Она выскальзывает из рукавов курточки и набрасывает её на спинку дивана. Тянется вверх, и я краем глаза вижу гладкую бледную кожу живота. Линию бедра и мягкую впадинку пупка.

Я сглатываю и, отводя взгляд, утыкаюсь в ёлку.

— Как думаешь…

Она резко обрывает себя. Я жду, что продолжит, но она молчит.

— Что — «как думаю»?

— Как думаешь… я смогу это исправить? Что бы я ни сделала не так, — смотрит она на меня из-под ресниц.

Я не отвечаю, просто не знаю, что сказать. Ни один из моих подопечных ещё ни разу не спрашивал, можно ли исправить. Никто не хотел даже попробовать, пока не доходило до третьего призрака и их скоропостижной и трагичной кончины — только тогда они хоть о чём-то задумывались.

— Как думаешь, я смогу снова быть хорошим человеком? — спешит она заполнить паузу, лицо у неё совершенно серьёзное.

Я смотрю на неё — в свете ёлки она светится. И мне не приходит в голову ни единого внятного ответа.

— Пожалуй, узнаем, — в итоге говорю я, возвращая ей её же слова.

Плечи опускаются, взгляд скользит к полу. Меня внезапно накрывает нелепое желание обхватить её лицо ладонями. Приподнять за подбородок.

— Мне пора, — говорю вместо этого, делая шаг назад. Нога упирается в журнальный столик, наши чашки звякают. — Я буду на связи.

— Куда ты пойдёшь? — кивает она.

— Когда?

Она вновь поднимает на меня глаза. В улыбке, которую она пытается выжать из себя, виднеется грусть.

— Когда тебя нет. Куда ты деваешься? У тебя подработка на кладбище, ночная смена? — улыбка становится более живой, ей явно нравится собственная шутка. — Летаешь вокруг заброшенного маяка на косе, стонешь, рыдаешь?