Любимая таю императора - Вера Ривер Страница 45

За окном всходит луна — половинка, как разрезанная пополам рисовая лепешка. Через десять дней будет полной. Я буду смотреть на нее из окна токийского дома, в чужом городе, под чужим именем, окруженная чужими людьми.

Если доживу до полнолуния.

Но другого пути нет. Только вперед — по пыльной дороге в столицу. К неизбежному разоблачению.

Или — мелькает безумная надежда — к новой жизни? К возможности стать Наной по-настоящему, не маской, а плотью и кровью?

На подносе остался недоеденный рис. Считаю зернышки — четырнадцать. Несчастливое число. Число смерти.

Беру палочками одно зернышко. Кладу в рот. Разжевываю медленно — двадцать четыре раза, как госпожа Мори.

Тринадцать зерен на подносе.

Лучше?

Или все равно плохо? В этом доме все числа несчастливые. Все дороги ведут в пропасть.

Но я иду. Завтра на рассвете. С красивым мальчиком, который не смотрит мне в глаза.

* * *

Гром. Просыпаюсь — сердце застряло в горле.

Молния разрезает комнату пополам. На мгновение вижу все: лакированный поднос на полу, забытый веер, тень от ширмы похожая на чудовище с тремя головами.

Белый свет выхватывает детали и тут же прячет обратно во тьму.

Считаю промежутки между вспышкой и громом — один, два, три. Мать учила: так можно узнать, как далеко гроза. Снова гром. Ближе. Прямо над черепичной крышей, которая дрожит как спина испуганной кошки.

В детстве матьговорила, прижимая меня к себе во время грозы: "Боги гневаются на грешников".

На кого именно?

На семилетнюю девочку, которая украла рисовую лепешку с алтаря, потому что три дня ничего не ела?

На женщину, которая продала единственную дочь в бордель за мешок риса и две меры ячменя?

Или на самозванку, которая спит в чужой постели, носит чужое имя, живет чужой жизнью?

Дождь бьет в бумажные окна сёдзи — яростно, настойчиво. Как камни. Как те камни, которыми забросали колодец с Наной.

Встаю. Ноги подкашиваются — ватные, непослушные. В детстве всегда так было. Первый раскат грома — и ноги переставали держать.

Госпожа Мурасаки смеялась своим скрипучим смехом: "Даже небо пугает? Грома боишься больше, чем пьяного матроса с мечом? Чего ты тогда стоишь в этой жизни — сломанной монеты?"

Выхожу в коридор. Темнота густая, почти осязаемая. Только молнии вспыхивают, превращая привычный мир в театр теней — раз, вспышка, вижу вазу в нише.

Два — свиток с каллиграфией на стене.

На третьей молнии замечаю — у стены, там где коридор поворачивает, встроенный шкаф для постельных принадлежностей. Дверца приоткрыта на ширину ладони. Внутри, среди свернутых футонов — Рэн. Сидит в позе медитации, спина идеально прямая.

Спит? Или притворяется спящим, чтобы не смущать меня своим бдением?

— Рэн, — зову тихо, но в ночной тишине между раскатами грома мой голос звучит неприлично громко.

Глаза открываются мгновенно — без той заторможенности, что бывает при пробуждении. Не спал. Ждал. Сидел в темноте шкафа и ждал, когда я позову. Или ждал беды?

— Госпожа? — В его голосе вежливый вопрос и скрытое беспокойство.

— Позови О-Цуру. Или... — Почему я медлю? — Или зайди сам. Мне страшно.

Последние слова вырываются против воли. Таю не должна признаваться в страхе.

— Я охранник, не служанка. — Его голос ровный, без эмоций. — Мне приказано охранять вас и не отлучаться от двери.