Пират: Красный барон. Капитан-командор. Господин полковник - Андрей Посняков Страница 450

Пагольский в ответ заметил философично:

— Ведьма не ведьма, а в одном месте свербит – со всеми подряд и спит, корвища. И в долг, а иногда и так, забесплатно.

Вообще-то Ешку Ефросиньей звали, Ешка это уж так, прозвище – по слухам, жила она когда-то в большой семье на Кузьминском тракте, семейка была та еще, шалили на дорожках с кистеньками, купцов да постояльцев убивали, грабили, четверо братьев да старый дед, да еще Ефросинья – тогда совсем еще девчонка, с ними. Потом дед на чью-то рогатину напоролся, а братья, с горя водкой упившись, сестрицу свою снасильничали все вчетвером, вот Ешка и сбежала от них в монастырь, но и там не удержалась, во грехи впав, на вольные хлеба, на посад, подалася, так и прижилась в корчме у Пагольского, Акулин ее не гнал – какой-никакой, а все же девка доход приносила. Правда, далеко не всем нравилась, откровенно-то говоря – вообще никому. Рыжая, тощая, грудь, как у мальчика, подержаться не за что, тьфу! Вот только ежели в долг, или – по благорасположению Акулина – забесплатно… Дареному-то коню в зубы не смотрят… как и Ешке – на грудь или что там у ней заместо груди – ребра?

— Ну, пес с тобой, Окулинко, давай, зови свою Ешку.

— После три копейки отдашь, не забудешь! – ухмыльнувшись, напомнил кабатчик.

Ерофей вздохнул:

— Отдам, куда же от тебя деваться-то? Э, рыжая! Ты со мной-то не иди – срам! Опосля в баньку. Кусточками, кусточками проберися, знаешь ведь, где банька-то, не впервой.

Гулящая ничего не сказала, лишь мотнула головой – волосищи свои мерзкие, темно-рыжие, словно конская грива, Ешка в косу не заплетала и под платком не прятала, так вот, косматою, и ходила, бесстыдница! Где же с такой по одной улице-то идти? Чтобы все соседи потом вслед плевали?

В баньке оба забавлялись недолго – и приказчик был не особо силен, да эту рыжую-то тощую кошку, честно говоря, не очень-то и хотелось. Так просто, для веселья… Правда, Ешка все, что хочешь, делать с собой позволяла, не прекословила – так и тут Ерофей не велик выдумщик был.

— Может, поели бы че-нибудь, – надев поверх серой полотняной рубахи синий сарафан из посконины, гулящая искоса посмотрела на Птицына.

— Эк! – насмешливо прищурился тот. – Корми тя еще!

— Ну хоть квасу-то дай, не жадись!

Девушка та-ак сверкнула своими зелеными, словно у рассерженной кошки, глазищами, что Ерофей даже слегка испугался – мало ли что у этой уродливой корвищи на уме? Вдруг кинется?

— Ла-адно, уговорила. Добрый я человек все-таки! Ты в избу-то не ходи, здесь посиди – принесу.

Прихваченный с собой в баньку кувшинчик давно кончился, сам же Ерофей с устатку и выхлестал. Лишний раз спускаться к бане, конечно же, было лень, но… пусть уж знает гулящая широкое приказчика сердце! Да и… вдруг, пока туда-сюда ходится, чегой-то еще захочется? А девка-то пока еще тут, пусть и страхолюдина, но все, что надо, есть… окромя, конечно, титек. Дак и вечер уже, скоро и стемнеет, однако!

— Эта, что ли, избенка его? – оглянувшись, шепотом поинтересовался полковник.

Корней присмотрелся:

— Не, не эта. Вон та, убогонькая. Где рябина.

— Что-то как-то тихо, – свернув, посетовал Громов. – Наверное, никого дома нет.

— Так подождем! – залихватски улыбнулся поручик. – Явится приказчик домой, а тут – мы! Здрав буди, боярин!