Пустующий трон - Кен Лю Страница 458

— Неужели трое?!

Лутума кивнул:

— В начале месяца – мастер Го. Пошел вечером в кабак, посидеть с друзьями, и исчез. Через неделю – архитектор Раа. Поехал в храм Фитовэо на встречу с клиентом и тоже не вернулся. Признаться, мы все немного боимся. Жена теперь отпускает меня на встречи только в сопровождении четверых помощников, не меньше.

Види призадумался. Он оставил Арону с плотниками, а сам пошел посовещаться с Мотой.

— Вы куда? – поинтересовалась Арона.

— Прогуляемся по городу, – ответил Види. – В порт заглянем, а может… до храма Фитовэо дойдем.

— С каких это пор ты вдруг в Фитовэо уверовал? – с подозрением спросила Арона.

Прихожанами гинпенского храма Фитовэо были в основном не солдаты, а студенты, готовящиеся к имперскому экзамену, но Види не собирался принимать в нем участие и потому в храм никогда не хаживал.

— В состязании любая помощь будет нелишней, – обтекаемо ответил он.

Пока Лутума с помощниками трудились над тележками, Рати отправилась на Храмовую площадь к дрессировщикам животных и частым посетителям ее собственных представлений. Большинство согласились одолжить ей своих питомцев на вечер состязания. Так у тележек появились «водители» для отвлечения внимания.

Ну а Кинри тем временем ломал голову, как же настроить так много тележек за короткое время.

Полночи провертевшись в кровати в размышлениях о шнурах и клинышках, молодой человек наконец уснул. Во сне он вернулся в детство, к матери в Укьу. Ему снился повествовательный танец, посвященный Кикисаво и Афир. Пока шаманка-танцовщица кружилась и била посохом по кактусовым барабанам, шаман-рассказчик тряс длинным кожаным шнурком с узелками, ракушками и костями всевозможных размеров. Все это были пометки о важных событиях, и, как только рассказчик заканчивал импровизировать один эпизод, то сразу же переходил к следующему…

Затем юноша переместился на песчаный берег Укьу-Тааса. На песке лежали трубы Пэа с надутым гаринафиньим пузырем. Рядом с трубами стояла Гозтан. Она поманила сына пальцем.

С бешено колотящимся сердцем и комком в горле Кинри побежал к матери. У него было столько вопросов к ней, но он смог лишь произнести дрожащим голосом: «Мама!»

— Хорошо выглядишь, сынок, – улыбнулась Гозтан.

— Дома и впрямь все так ужасно, как рассказывают беженцы? – набравшись смелости, после недолгих раздумий спросил Кинри.

— Думаю, ты и сам знаешь ответ. – Улыбка сошла с лица Гозтан.

Сердце юноши екнуло. Он даже не представлял, насколько хотел, чтобы мать развеяла его опасения.

— Я… не знаю, что делать, – сказал он. – Не понимаю, как отсюда можно помочь Укьу-Тааса.

— Но у тебя же есть идеи, – возразила мать. – Чего, по-твоему, хотим от тебя мы с пэкьу?

— Чтобы… я изучил искусства Дара. Пэкьу считает, что я смогу узнать тайны боевых орудий и помочь Укьу-Тааса отбить вторжение дара.

— А ты этого хочешь?

— Нет! – Он и сам удивился своей горячности. – Но я сделаю это, если ты хочешь.

— Не могу сказать, как будет правильно, – ответила Гозтан. – Меня ведь на самом деле там нет. Ты говоришь со мной во сне, и я не в силах сообщить тебе ничего такого, чего ты и сам не знаешь.

Разочарование ударило его, будто боевая палица. Кинри пошатнулся, но устоял.

— Скажи, чего хочешь ты сам, – попросила Гозтан, когда он опомнился.