Пират: Красный барон. Капитан-командор. Господин полковник - Андрей Посняков Страница 461

Лишь один Том остался, он и доложил:

— К вам посетитель, масса Эндрю! Похоже, что из простых.

— Из простых? – Громов сначала не понял. – И что ему надобно? Расспроси. Ежели что пустое – так выгони.

Молодой негр улыбнулся, показав сверкающие белые зубы:

— Расспросил уже, масса Эндрю, разрази меня гром!

— И что?

— Он сказал, что с… лэйк… с озера какого-то…

— Озера? – Андрей наморщил лоб. – Господи! С Озерева, верно! А ну давай его сюда. Зови немедля!

Войдя, юноша поклонился, поправил пояс…

— А, Вейно! – встав, Громов подошел к парню, потрепал по плечу. – Рад. Рад. Ну, как там у вас дела, дружище?

Юный раскольник как-то сильно вытянулся за последнее время, подзагорел и волосы отпустил длинные, изрядно ниже плеч – Андрей бы издалека увидал – ни за что бы не узнал. Вот и Том не узнал, хоть раньше Вейно и видел, пусть даже мельком. А вообще – это хорошо, что лишние глаза да лишние уши не…

— Все хорошо у нас, слава Господу, по-доброму, – улыбнулся юноша. – По осени – свадьба.

— Знаю, знаю, – полковник рассмеялся. – Как говорится – совет вам да любовь. Как Федор? Фелофей?

— Да ничо!

— А Василина-книжница? Спокойно себя ведет? Ни в чем прыти необычной не проявляет?

— О том и хотел сказать, – спокойно промолвил Вейно. – Встречалась она с кем-то на старом жальнике. С кем – не рассмотрел, далеко было. Одначе не из наших мужиков – точно.

— На старом жальнике, говоришь? – покусав губу, Громов вытащил из ящика стола лестовки. – Ты как сюда – по реке?

— Нет, на телеге. С возчиком нашим, Онуфрей. У Евфимия – он из наших – на Романихе остановились.

— Ага, ага… Значит, лестовочки эти я Онуфре через своих людей и передам. А ты, друг мой, сразу по возвращении посмотри за Василиной-книжницей пристально, ага?

В воеводских хоромах были открыты все окна, да случившаяся к концу мая жара все никак не спадала, слуги да сенные девки истекали потом, норовя переждать до вечера где-нибудь на старом сеновале или в клети, а вот люди воинские такой возможности были лишены напрочь – стояли на карауле, исполняли службу.

Константин Иваныч Пушкин принял Громова по-домашнему – в расстегнутом камзоле, без парика, просто кивнул, поднялся навстречу, протягивая руку, заулыбался:

— А-а-а, вон кто пожаловал! Ну, входи, господине полковник, садись. Кваску холодненького, с жары-то?

— А не откажусь! – улыбнулся в ответ гость.

— Сейчас, велю принести!

Кликнув слугу, воевода откинулся в кресле, сложив на столе руки и, сдув севшую на лоснящийся от пота лоб жирную муху, прищурил серые, лучистые, словно на детсадовских портретах «дедушки Ленина», глаза, да, склонив голову набок, спросил:

— Ты ведь не так просто в гости пожаловал, Андрей Андреич? Чую, разговор ко мне есть.

— Есть, Константин Иваныч, – усаживаясь в кресло напротив, Громов развел руками. – Кой о чем поговорить с тобою хочу. Давненько назрело!

Дождавшись, когда принесший кувшин с квасом и две большие кружки слуга удалится, почтительно затворив за собой дверь, Пушкин пристально посмотрел на полковника:

— Что, медь свейская снова на посаде всплыла?

— Есть такие сведения, – ухмыльнулся Громов. – О чем и поговорить хочу. Впрочем, не только об этом. Медь – медью, мы ее рано или поздно вычислим, выловим торговцев…

Воевода неожиданно хмыкнул: