Нежили-небыли - Татьяна Мастрюкова Страница 53

Привычный кошмар про мясную куклу, преследовавший меня долгие годы в новых местах, давно ушел в прошлое, так что я про него и забыла, и не ждала, к тому же мы были уже вдвоем с братиком и мне так нравилось в деревне, столько было прекрасных дневных впечатлений.

Мы с Илюшкой буквально проваливались в сон, едва коснувшись головой подушки. Даже незнакомое место, непривычные звуки нас не смущали, не мешали и утренние разговоры под окнами, перекрикивание местных жителей, оглушающий ор петухов. И просыпались мы чуть позже родителей, бодрыми и веселыми.

Но, видимо, в этот день впечатлений было слишком много, и я никак не могла уснуть, ворочаясь на раскладушке, то сбрасывая, то обратно натягивая одеялко, постоянно переворачивая подушку, почему-то мгновенно становившуюся жаркой.

Уже и дом затих, и наступила такая тишина, что когда я ворочалась, то раскладушка слишком громко скрипела пружинами, поэтому я старалась теперь просто перекладывать подушку.

И в одно из таких переворачиваний я подняла глаза к приоткрытому окну, зашторенному колышущейся от легкого ветерка тюлевой занавесочкой. У тюля была чисто декоративная функция, хотя мама каждый раз плотно задергивала его «от комаров», притом что – и это удивительное необъяснимое дело – кусачих насекомых в дом не залетало, да и на улице если и попадался задохлый, тощий комарик, то ему позволялось кем-нибудь полакомиться, бедняге. Почему-то в период нашего пребывания в деревне комаров и мух не наблюдалось.

Даже меня, ребенка, поразило на вчерашних похоронах то, что над поминальным столом не вилось никаких насекомых – ни ос, ни мух, при такой-то жаре, при таких-то событиях.

Но что-то назойливое, тревожащее, неприятное, гораздо хуже любой мухи, заставило меня таращиться в окно. А занавеска-то уже сдвинута в сторону, и беспрепятственно заглядывает в комнату нечто в белом платочке, в центре которого круглое черное лицо, страшное, бугристое. Не лицо даже, а, маской на нем, – блин!

Конечно, ее же вытаскивали в окно, вот она к окну и подошла, не к двери!

— Что же ты сбежала, не угостившись? Угощайся!

Голос такой дребезжащий, стариковский.

Протягивает тощую, со сморщенной старческой кожей руку к тому месту, где лицо, и начинает отрывать кусочек от блина, а кажется, что с лица снимает лоскут кожи.

Илюшка спит, накрывшись одеялом с головой, так что его и не видно.

Мне страшно, меня опять начинает мутить, но я все равно тоже натягиваю на себя одеяло, на голову, мне жарко и душно, ну и пусть. Зажмуриваюсь до разноцветных искр.

Слышу приглушенный голос, она уговаривает, но в дом не лезет. Увещевание из ласкового постепенно становится раздраженным.

Мне очень хочется заставить ее замолчать, откинуть одеяло, высунуться в окно и дышать-дышать, прямо зуд какой-то. К горлу подступает желчь, а во рту будто бы уже привкус горелого блина, горького, противного. В ушах начинает шуметь, шуметь…

Тетенька Луша, хозяйка нашего дома, заглянув к нам во время завтрака и услышав про мой кошмарный сон – так втолковывала мне мама: это просто сон и больше ничего, и потом тоже был «просто сон, как про мясную куклу, у тебя же прошло», – по своей привычке насмешливо фыркнула и ласково похлопала меня по спине:

— Было бы кого бояться – старенькую Груню Киля́еву! Мертвый – тот же слепой, пока знак не подашь – не увидит. И слепой – что мертвый, застрял на полпути от света к тьме, и ни там, ни тут, пока слепая старуха за ним окончательно не придет. Ты там кого-то подцепила, когда напугалась, вот тебе и вернулось. А нашу покоенку бабу Груню Касьяныч давно на погост свез.