Янтч - Майлз Нортон Страница 6

Квартира мечты. Машины мечты. Жизнь мечты. Всё было куплено, завоевано, достигнуто – и всё оказалось фальшивым.

Он сделал еще глоток. Виски больше не горел.

Вот так он и скитался – из города в город, из страны в страну, будто тень, не оставляющая следов. Путешествия. Единственное, что еще хоть как-то заглушало эту вечную пустоту, разъедавшую изнутри. Новые улицы, чужие огни, мимолетные лица, в которых он пытался найти хоть каплю тепла. Имена менялись как перчатки – сегодня он один, завтра другой, играя роли, которых у него никогда не было.

Но с каждым разом прежнего огня не хватало. Адреналин притуплялся, риск казался обыденным, а опасность – лишь бледной тенью того, что когда-то заставляло сердце биться чаще. Нужно было всё больше. Всё острее. Всё безнадежнее. Иначе – тишина. И бездонная, ледяная пустота, которая ждала его за каждым поворотом.

Его мысли разорвал звонок. Резкий, навязчивый, будто сигнал тревоги. На экране – незнакомый номер. Он знал, что не должен отвечать. Но ответил. «Время не лечит. Оно препарирует». Металлический голос в трубке замер, будто давая лезвию этой фразы вонзиться глубже. «Слой за слоем. Пока не останется только правда».

Стакан выскользнул из пальцев, разбившись о бетон с хрустальным звоном. Так же, как и всё остальное. Тело сковал паралич. Страх подползал медленно, неумолимо, сжимая горло ледяными пальцами. Тошнота вздыбилась волной, выталкивая воздух из легких. Он рванул в ванную, швырнул воду в лицо ладонями, смывая пот, дрожь, этот чертов ужас – но холодные струи лишь загоняли его глубже, под кожу, в кости. Зеркало запотело. Капли стекали по стеклу, но лицо в отражении оставалось сухим.

Джон всмотрелся в свое отражение. Глаза были чужими, стеклянными, как у пойманной рыбы. Возможно, от усталости. Или от того, что он третий день почти не ел. Он провел рукой по лицу, и губы в зеркале повторили движение с едва заметной задержкой. Сердце екнуло.

— Ты слышишь меня? – его собственный голос прозвучал хрипло и негромко.

Но губы в зеркале не шевельнулись. Они были сжаты в тонкую белую ниточку.

Показалось. Наверняка показалось. Адреналин искажает восприятие.

Он ударил ребром ладони по холодному стеклу. Резкая боль пронзила запястье, но он почти не почувствовал ее. Трещина, острая как бритва, рассекла его отражение пополам. Теперь два его лица смотрели на него, и оба казались незнакомыми, искаженными гримасой, которую он не делал.

В ушах отчетливо зазвучал голос отца, будто тот стоял за спиной: «Тряпка. Из тебя никогда ничего не выйдет».

— Заткнись! – Джон прошипел уже на самого себя, на свое отражение и снова ударил.

На этот раз стекло треснуло с гулым хрустом. Из глубины трещин выступила алая кайма. Галлюцинация. Напряжение. «Снова эти голоса», – лихорадочно подсказывал остаток здравого смысла.

И тогда отражение дрогнуло. Не изменилось – дрогнуло, как изображение на плохом телевизоре. На мгновение ему показалось, что у него пустые глазницы, как у того мальчика… того, что в кафе… Он моргнул – и всё стало как прежде. Только трещины.

Внутри черепа, ясно и четко, прозвучал вопрос, заданный его же собственным, но до жути спокойным голосом: «И чего ты добился?»

Он отшатнулся от раковины, задев стакан для щеток. Стеклянный колокол звонко разбился о кафель, и в тишине ванной это прозвучало как выстрел.