За солнцем - А. Кластер Страница 6

— Что же ты, всем рассказываешь свою тайну?..

Или нет. Нехороший.

— Анкарат мне ничего не рассказывал, – вмешался Гриз, – я просто чувствую. Такая магия. Если это тайна – я никому не признаюсь.

Мама вскинулась, перебросила с плеча за спину одну из смоляных кос. Теперь глаза у неё горели.

— Клянёшься?

Анкарат хотел предупредить, но мамины руки сделались жёсткими, цепкими.

— Конечно, клянусь, – закивал Гриз.

— И принесёшь настоящую клятву?..

Огонь в чашах затрещал. Сквозь апельсиновый запах прорезался горький, дымный. Анкарат видел, как неподвижно горят мамины золотые глаза, как кровь отхлынула от лица Гриза, а птичий его взгляд бьётся о стены, путается в магических нитях.

Килч кашлянул, потёр запястье и мягко сказал:

— О тайнах и клятвах говорить рановато. Если хочешь работать – давай попробуем. А сейчас пора ужинать.

Ужинали в саду.

Ночь-река текла над колодцем двора, несла россыпи звёзд – белых, сиреневых, золотых. Вокруг плыл сладкий запах цветов, колыхался стрекот цикад. Увидев их стол, Килч незаметно покачал головой, а Гриз замер. Молодое вино и мёд, тяжёлые, гладкие фрукты, орехи, тонкие ломти мяса – такого ужина не увидишь ни в квартале вокруг, ни, конечно, в каньонах.

Еды в квартале было немного, почти вся она, кроме редких местных плодов, доставалась жителям подвяленной и помятой. Для поддержания сил люди пили волшебное зелье – называлось оно «сладкий шельф», но, по правде, было не сладким, а приторно-горьким. Раз в десять дней из Верхнего города приходила повозка в окружении Стражи. Загружалась возле каньонов, там же оставляла провиант для жителей квартала в обмен на нехитрые их товары. А перед тем как уехать, останавливалась возле дома Анкарата, оставляла ещё пару ящиков. Кажется, чтобы поразить гостя, мама принесла половину этих запасов, поэтому Килч хмурился. Возражать ей в таком настроении не стоило.

Мама и правда забыла о клятвах. Взгляд её размягчился вином и смехом. Она расспрашивала Гриза о каньонах – так, словно он был путешественником с края земли. И руда, и лестницы, и этажи скал, и редкие самоцветы – всё было ей интересно. В её расспросах рынки и жилища каньонов превращались в сказочные пещеры, волшебные гроты. Гриз отвечал неохотно. Отщипывал и расставлял по тарелке виноградины – кругами, квадратами, грубыми знаками со стен тёмной норы. Теребил ненужный в этом воздухе воротник-маску, прятался за медной кружкой. Но когда он смотрел на маму, смотрел так зачарованно, что ясно было: о странном тоже забыл.

Вот и хорошо, решил Анкарат, вгрызаясь в хрусткую, горькую от тмина лепёшку.

— А твои родители, Гриз, – мама играла лунным кулоном, тот скользил в её пальцах светлой слезой, – согласны, чтобы ты здесь работал?..

Гриз уставился на знак из ягод. Раздавил одну большим пальцем. Ответил:

— У меня нет родителей. Погибли. В каньонах опасно.

Мама прищурилась:

— Вот как. Значит, тебе повезло, что ты встретил его. – Как всегда в плохие моменты, имени Анкарата не называла. – Держись его, с ним удача.

Не глядя, протянула руку, растрепала Анкарату волосы.

И рассмеялась.

Мелодично и сладко – в тон цветам ночи и голосам цикад. И вся ночь, её сладкие запахи, ветер, звёзды застыли как в хрустале, задребезжали, вот-вот разобьются в пыль.

Анкарат вскочил, бросил Гризу: