Невеста по ошибке для альфы из клетки - Ксения Соболева Страница 63

Павел Игоревич оживился.

— Формально гарант действительно имеет право требовать…

— Не сейчас, Павел Игоревич, — сказала Инесса Марковна.

— Понял.

Медик достал из чемоданчика тонкий инструмент, похожий на металлическую трубку с рунами. На конце вспыхнул белый огонь. Не красный, не жёлтый. Белый, холодный на вид. Громов напрягся. Очень. Я увидела, как его пальцы вцепились в подлокотник кресла.

— Будет больно? — спросила я.

Медик посмотрел на меня.

— Ему — да.

— Насколько?

— Настолько, что лучше бы вы отошли.

Браслет мигнул жёлтым сразу, будто решил внести своё мнение.

— Не могу.

— Тогда не мешайте.

Громов сказал:

— Не смотри.

— Вы сегодня слишком часто это говорите.

— Потому что ты слишком часто смотришь.

— Я сотрудник Бюро. Я наблюдаю.

— Ты младший специалист регистрационного отдела.

— А вы бывший заключённый. Никто из нас не на своём месте.

Медик приложил белый огонь к ране.

Громов не закричал.

И это было хуже.

Он просто замер. Полностью. Так, что даже дыхание исчезло. Потом в комнате запахло горелым металлом, кровью и чем-то горьким, звериным. Его рука на подлокотнике сжалась так, что дерево треснуло. У меня в груди вспыхнула боль — не такая, как при дистанции, а отражённая, горячая, чужая. Я ахнула и схватилась за браслет.

— У неё реакция, — сказал Павел Игоревич.

— Нормально, — бросил медик. — Сцепление сильнее, чем ожидалось.

— Что значит сильнее? — спросила я сквозь зубы.

Громов открыл глаза.

— Не слушай.

— Поздно!

Медик продолжал. Белый огонь вытягивал из раны тонкие серебристые нити. Они шипели, скручивались и падали в маленькую чашу, где тут же чернели. Я старалась смотреть на стену, на пол, на Барсика, на что угодно, но взгляд всё равно возвращался к плечу Громова и к его лицу. Он терпел молча. Слишком молча. Как будто давно научился: если боль нельзя прекратить, её надо загнать так глубоко, чтобы она не досталась врагам. Но теперь часть этой боли доставалась мне. Не вся. Маленькая доля. И этой доли хватило, чтобы я поняла: человек, который говорит «потом» про серебро в плече, либо безумен, либо слишком привык считать себя расходным материалом.

Когда всё закончилось, Громов откинулся на спинку кресла. Лицо у него стало сероватым, на лбу выступила испарина, но глаза оставались ясными. Медик залил рану тёмной жидкостью, наложил повязку и сказал:

— Час. Минимум. Никаких контуров, драк, героизма, подъёма старой защиты и демонстрации альфа-самцовости перед впечатлительными сотрудницами Бюро.

— Я не впечатлительная, — сказала я.

— Конечно, — ответил медик. — Поэтому у вас пульс как у белки перед налоговой проверкой.

— У нас у всех сегодня сложные отношения с организмом.

Громов тихо сказал:

— Я могу поднять контур сидя.

Медик посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы можете сидя потерять сознание. Это тоже впечатляет, но менее полезно.

Инесса Марковна подошла к креслу.

— Роман. Дом проверяют. До окончания проверки ты не трогаешь контур. Это приказ старшего круга.

— Я не подчиняюсь старшему кругу.

— Сейчас подчиняешься мне.

Он посмотрел на неё. Несколько секунд. Потом коротко кивнул. И снова меня зацепило это странное отношение между ними: не дружба, не подчинение, не доверие в мягком смысле. Скорее признание силы. Она не боялась его. Он не презирал её. На фоне людей вроде Виктора Сергеевича это выглядело почти роскошью.