Невеста по ошибке для альфы из клетки - Ксения Соболева Страница 66

— Это не важно.

— Для кого?

Он не ответил. И вот тут я вдруг разозлилась по-настоящему. Не на обруч, не на Бюро, не на отца, не на связь. На него. Потому что «это не важно» прозвучало слишком привычно. Как правило, которое он давно выучил: его боль не важна, его раны не важны, его можно снова и снова ставить между угрозой и всеми остальными, пока он стоит.

— Нет, — сказала я.

Он поднял бровь.

— Что нет?

— Не надо так. Не надо делать вид, что если вы большой, страшный и с ножом, то вас можно не учитывать. Я не хочу потом объяснять вашему старшему кругу, Инессе Марковне, Орлову, Барсику и собственной совести, почему позволила вам развалиться от серебра через полчаса после выезда из изолятора.

— Ты не позволяла.

— Вот именно. И не позволю.

Комната замолчала.

Громов смотрел на меня очень странно. Будто я сказала нечто абсолютно неуместное. Почти неприличное. Потом перевёл взгляд на медикa.

— Час, — сказал он.

— Минимум, — уточнил медик.

— Час.

— Начнём с часа.

Инесса Марковна посмотрела на меня с едва заметным выражением одобрения. Орлов — с осторожным удивлением. Павел Игоревич — с надеждой, что теперь всё можно оформить пунктом договора. А я поняла, что только что публично велела опасному альфе сидеть и лечиться. Отлично. Скоро начну выдавать ему расписание приёма витаминов.

Громов откинулся в кресле и закрыл глаза. Не потому, что расслабился, а потому, что, кажется, боль наконец догнала его. Медик тихо проверил повязку. Инесса Марковна отошла к Орлову, они начали обсуждать периметр. Сотрудники поднимались на второй этаж, сканировали комнаты, передавали короткие отчёты. Дом постепенно наполнялся людьми, устройствами, тихими голосами, но всё равно оставался странно старым и чужим. Я сидела на диване, сжимая отцовскую фотографию, которую так и не выпустила из рук, и смотрела на Громова.

Вот он. Чудовище на семь дней.

Не в клетке, не за стеклом, не на фото в базе. Рядом. Раненый, злой, упрямый, слишком живой. И каким бы опасным он ни был, сейчас вокруг него было больше правды, чем вокруг всех этих протоколов, отделов и людей с доступами. Это не делало его безопасным. Наоборот. Правда вообще редко бывает безопасной. Но после сегодняшнего дня ложь казалась ещё хуже.

Барсик наконец успокоился и замолчал. Через минуту из переноски донеслось обиженное сопение. Я наклонилась, просунула пальцы через решётку. Кот ткнулся носом в мою руку и, кажется, решил пока не умирать от стресса.

— Молодец, — сказала я тихо.

— Он или я? — спросил Громов, не открывая глаз.

— Кот.

— Жаль.

— Вам тоже зачтётся. Немного. За то, что не умерли и сидите.

— Щедро.

— Я такая.

Он открыл глаза. Усталые. Но всё ещё внимательные.

— Ты боишься?

Я посмотрела на фотографию отца. Потом на лестницу. Потом на браслет. Потом на него.

— Да.

— Хорошо.

— У вас странные представления о хорошем.

— Страх держит живой.

— А злость?

— Злость заставляет двигаться.

— А если и то, и другое?

— Тогда ты.

Я не нашлась, что ответить. И не хотела. Потому что от этой фразы стало слишком тихо внутри.

Павел Игоревич подошёл ко мне с планшетом.

— Елизавета Андреевна, простите. Нужно подписать обновлённый акт.

— Конечно, — сказала я. — Какой день без акта?

Он сел рядом, открыл документ. Я пробежала глазами строки: «временный режим совместного пребывания», «первичный срок семь суток», «связанный объект», «внешний гарант», «расширенная угроза», «невозможность безопасного разделения сторон», «ответственность за соблюдение дистанции», «обязательная фиксация состояния». Где-то внутри хотелось смеяться. Где-то — плакать. Юридический язык пытался упаковать сегодняшний кошмар в аккуратные абзацы, как будто если назвать чудовище «связанным объектом», оно перестанет смотреть на тебя серыми глазами.